Маргарита Кирова – Наложница для Кощея: Смерть на двоих (страница 20)
Он ушёл.
Я осталась с письмами, ножами, городом под стеклом и правилами, которые были хуже цепей.
Цепи можно сломать.
С выбором труднее.
Когда Лисавка вернулась, я всё ещё стояла у окна.
– Жива? – спросила она.
– К сожалению для некоторых.
– Хорошо. Южное крыло любит живых. Они там шумнее.
Я взяла со стола нож Кощея.
Лисавка подняла бровь.
– Он разрешил?
– Он оставил.
– Это не одно и то же.
– Здесь почти всё не то, чем кажется.
Она хмыкнула.
Я спрятала нож под пояс.
И пошла смотреть, какие ещё живые души держит ледяной замок чудовища, которое, возможно, спасло мой дом.
Или просто научилось лгать красивее всех.
ГЛАВА 5. ЮЖНОЕ КРЫЛО
Южное крыло пахло хлебом.
Я остановилась на пороге и подумала, что это ловушка.
Не ножи в стенах. Не ядовитый дым. Не заклятие, которое вывернет память наизнанку. Просто запах свежего хлеба, тёплый, плотный, наглый. В ледяном замке Кощея он звучал как непристойность.
Лисавка заметила моё лицо.
– Что?
– Здесь пекут.
– Ужасно, да? Мы иногда ещё дышим, спим и ругаемся из-за соли. Не говори никому, а то легенда испортится.
За аркой начинался другой замок.
Не тот, по которому меня вели вчера. Здесь ледяные стены были закрыты коврами, грубыми, пёстрыми, местами прожжёнными у нижнего края. На подоконниках стояли глиняные горшки с травами. Над дверями висели связки чеснока, сухих ягод, перьев, маленьких колокольчиков. Где-то смеялись.
Смеялись.
Я сжала рукоять ножа под поясом.
– Расслабь пальцы, – сказала Лисавка. – А то все поймут, что ты собираешься выжить.
– Разве это секрет?
– Здесь – нет. При дворе живых – обычно да.
Мы прошли по длинной галерее. Девушки, прибывшие со мной, сидели в общей комнате у огня. Не все. Весны не было. Милана была. Она держала кружку двумя руками и смотрела на пламя так, будто оно могло передумать и наброситься.
Дарья смеялась.
Я не сразу поняла, что звук исходит от неё. Вчера она плакала молча, с лицом, застывшим в ужасе. Сегодня на ней было простое шерстяное платье, волосы заплетены в две косы, на коленях лежала тарелка с пирогом.
Она увидела меня и смех оборвался.
Остальные тоже замолчали.
Вот она, настоящая власть Кощея: он выбрал меня, и теперь люди не знали, жалеть меня или бояться.
Милана вскочила первой. Кружка едва не выпала.
– Ты жива.
– Пока, – сказала я.
Не лучший ответ. Но правдивый.
Она шагнула ко мне, потом остановилась, будто невидимая нить дёрнула её назад.
– Он… он тебя…
– Нет.
Слово получилось жёстким. Слишком жёстким. Милана покраснела, опустила глаза.
Я вдохнула.
Медленно.
– Он меня не тронул против воли, – сказала я тише. – Если ты об этом.
В общей комнате кто-то выдохнул. Не одна девушка. Сразу несколько.
Лисавка прошла к столу и взяла пирог.
– Видите? Я говорила. Государь ест людей только по большим праздникам.
– Лисавка, – сказала женщина у печи.
Голос был такой, что даже огонь стал ниже.
Женщина повернулась к нам. Большая, широкоплечая, с седой косой толщиной с мою руку. На её фартуке были следы муки, крови и чего-то зелёного. Лицо круглое, доброе, если не смотреть в глаза. А в глаза лучше было не смотреть: там сидела зима, пережившая всех царей.
– Старуха Соль, – шепнула Лисавка.
– Сама скажу.
Старуха подошла ко мне и оглядела с головы до ног.
– Худая.
– Могу уйти и прийти толще.
– Язык острый. Это хорошо. У тупых языков мясо пресное.
Милана пискнула.
Старуха Соль фыркнула.
– Шучу я. Наполовину. Садись.