Маргарита Кирова – Наложница для Кощея: Смерть на двоих (страница 19)

– Тогда я плохо выбрал спальню.

– Вы делаете из угрозы шутку.

– Нет. Я оставляю ей зубы, но убираю грязь.

Я посмотрела на открытую дверь.

Это было хуже длинных клятв.

Клятвам можно не верить.

Двери либо открыты, либо нет.

Легче было бы, если бы он оказался грязнее. Проще. Ближе к сказке, где чудовище всегда хочет одного, а девушка всегда страдает правильно.

– Почему сразу не сказали? – спросила я.

– Потому что я жесток.

Честность снова ударила.

– И потому что хотел посмотреть, что ты сделаешь с самым грязным смыслом, который сама вложила в мои слова.

– И что я сделала?

Он посмотрел на нож, который я не взяла.

– Потребовала уточнить.

Я усмехнулась.

– Разочарованы?

– Нет. Опасно доволен.

– Это хуже.

– Да.

– Но хотите, чтобы я отдала.

– Да.

Честность снова ударила.

– Почему?

Он смотрел на меня долго.

– Потому что ты пришла убить меня и не отвела глаз. Потому что, когда Весну увели, ты первой заметила, что я не чудовище в той сказке, которую тебе дали. Потому что твоя рука дрожала только один раз – когда ты увидела город. Не когда увидела меня.

– Это не причина.

– Для живых – нет.

– А для вас?

– Для меня причины давно стали роскошью.

Я отошла к окну.

Волотск лежал внизу, неподвижный, светлый, страшно красивый в своей остановленной смерти. Где-то там Ладан. Отец. Люди, которых я должна была спасти. Или убить, если Кощей прав.

Если.

Это слово было иглой под ногтем.

– Я не ваша, – сказала я.

– И всё же ты здесь.

– Не буду.

– Посмотрим.

– Я вас убью.

– Вероятно.

Я обернулась.

Он стоял у стола и выглядел так, будто это не угроза, а пункт договора.

– Вы правда не боитесь?

– Боюсь.

– Чего?

– Что ты промахнёшься, когда понадобится попасть.

Я не поняла.

И ненавидела его за то, что это стало привычным.

Он закрыл шкатулку с письмами.

– Сегодня Лисавка покажет тебе южное крыло. Завтра – верхние галереи. Нижние проходы закрыты.

– Потому что там дверь?

– Потому что ты ещё жива.

– Это связанные вещи?

– Слишком.

Он подошёл к двери.

Я остановила его:

– Кощей.

Он замер.

Первый раз я назвала его не титулом. Не чудовищем. И имя оказалось странным во рту. Тяжёлым. Старым. Как ключ.

– Что такое Мор?

Он не повернулся сразу.

– Голод мёртвых богов, – сказал он наконец. – И самая ласковая ложь, которую ты когда-либо услышишь.

– Почему ласковая?

Он открыл дверь.

– Потому что она всегда говорит голосом тех, кого ты любишь.