Маргарита Кирова – Наложница для Кощея: Смерть на двоих (страница 18)

– Нет.

– Нет?

– Ненависть будет держать тебя на ногах ещё несколько дней. Не выбрасывай её опасно рано.

– Вы чудовище.

– Да.

– Но не то, о котором мне сказали.

– Это уже ближе к правде.

Я рассмеялась.

Звук вышел плохим. Ломаным.

– И что теперь? Я должна упасть на колени и благодарить вас за то, что вы заморозили мой дом?

– Нет.

– Тогда что?

Он подошёл к столу. Между нами лежали обрывок отцовского почерка, нож, шкатулка и семь лет лжи.

– Правила, – сказал он.

– Какие ещё правила?

– Ты остаёшься в замке. Как моя фаворитка.

Я вскинула голову.

– Нет.

– Слушай до конца.

– Я уже услышала достаточно.

– Нет. Ты услышала слово, которое больнее остальных, и решила, что можно не слушать смысл. Это детская привычка.

Я снова хотела ударить его.

Он видел.

– Ты будешь жить под моей защитой. Остальные девушки тоже. Никто из них не станет платой за чужой страх. Ты получишь доступ к замку, к людям, к ответам. Ты можешь пытаться убить меня, когда захочешь.

Я замерла.

– Что?

– Я сказал ясно.

– Вы сошли с ума.

– Давно. Это не мешает мне быть последовательным.

– И в чём подвох?

– Если я поймаю тебя на попытке, ты проведёшь ночь в моих покоях.

Кровь бросилась в лицо так резко, что я едва не задохнулась.

– Как пленница?

Его взгляд стал холоднее.

– Нет.

– Как игрушка?

– Нет.

– Тогда как кто?

Он подошёл на один шаг.

– Как женщина, которая сама решила играть с чудовищем и не может делать вид, что цена её не касается.

Я подняла нож.

– Я скорее перережу себе горло.

Он посмотрел на лезвие.

Потом достал из-за пояса другой нож. Настоящий. Боевой. Острый так, что край почти исчезал в свете.

Он положил его на стол рукоятью ко мне.

– Тогда бери.

Тишина.

Мой взгляд упал на нож.

Он не двигался.

Я тоже.

Белый огонь в камине не трещал. Где-то за стеной прошёл страж без головы. Внизу, под тёплым стеклом, спал мой город. На столе лежала закрытая шкатулка отца, и от неё было больнее, чем от любого открытого письма.

Я не взяла нож.

Кощей не улыбнулся. Не сказал ни слова. Милосердие это было или жестокость – я не знала. Я уже не умела отличать.

– Ночь в ваших покоях, – повторила я. – Подозрительно удобно сказано.

Он подошёл к двери и открыл её шире.

Коридор за ней был пуст.

– Вот дверь, – сказал он. – Запомни, где она.

– Красивый жест.

– Ненавижу жесты.

– Тогда что это?

– Условие, которое видно глазами. Если в моих покоях ты скажешь «не касайся», я не коснусь. Если скажешь «уйди», уйду. Если скажешь «молчи», постараюсь не умереть от трудности. Но если промахнёшься, я не позволю тебе спрятаться за дверью раньше, чем ты услышишь то, от чего промахнулась.

– То есть тело не цена.

Он посмотрел на меня так, будто я ударила точнее ножом.

– Тело не берут ценой. Его либо дают, либо нет.

– А если я решу убить вас во сне?