Маргарита Кирова – Наложница для Кощея: Смерть на двоих (страница 17)
Я знала эту шкатулку.
Отец хранил в ней письма матери.
Кощей поставил её на стол, но не отодвинул ко мне.
– Откройте, – сказала я.
– Нет.
– Вы боитесь, что я увижу правду?
– Я боюсь, что ты увидишь половину и примешь её за целое. Это опаснее лжи.
– Удобно.
– Да.
Он вынул не письмо, а обгоревший обрывок. Края почернели, середина вздулась от старой влаги. На нём осталось всего несколько строк.
Почерк был похож на отцовский.
Похож.
Недостаточно.
«…если не успею вывести детей…»
Дальше дыра от огня.
«…закрой…»
Ещё провал.
«…дочь далеко. Пусть далеко и остаётся…»
Я перестала видеть строку.
Не от слёз.
От злости.
– Это мог написать кто угодно.
– Да.
Честность оказалась хуже защиты.
– Тогда зачем показываете?
– Чтобы ты поняла: тебе дали сказку без рваных краёв. В настоящей истории края всегда обожжены.
Я сжала нож для бумаги так крепко, что пальцы заболели.
– Почему меня вывезли?
– Тебя не вывезли. Ты была при дворе заложницей после пограничного спора. Радомир не смог забрать тебя до закрытия.
– Он мог написать.
– Письма перехватывали.
– Кто?
– Те, кто потом отправил тебя сюда.
Княжеский совет.
Люди в тёплых залах. Люди, которые говорили мне о долге. Которые клали передо мной карту замка, рассказывали о чудовище, учили, куда втыкать иглу.
Но теперь в этой истории появилась ещё одна щель.
Письмо могло быть отца.
Могло быть подделкой.
Кощей мог быть тюремщиком.
Или человеком, который выбрал лёд, потому что всё остальное уже горело.
– До Волотска был Озёрный Посад, – сказал он вдруг.
Я подняла глаза.
– Что?
– Малый город у северной воды. Тридцать два дома. Две пристани. Хорошие сапожники. Мор вошёл через детскую игрушку, привезённую с юга. Я поверил, что смогу вывести здоровых до льда.
Он смотрел не на меня.
На закрытую шкатулку.
– Вывели?
– Семерых. А вместе с ними – одну девочку, которая уже слышала дверь, но молчала, потому что боялась оставить мать. Через три дня она открыла рот в монастырской спальне. Проснулись все мёртвые под кладбищем.
Я молчала.
– Я закрыл Посад целиком. Поздно. После этого не вывожу тех, кого не могу проверить до последней трещины.
– Сколько погибло?
– Достаточно, чтобы твой нож оставался у моего горла.
Вот оно.
Не оправдание.
Вина.
Живая, тёмная, старая.
Он не был чудовищем из сказки.
Это не делало его невиновным.
Я посмотрела на Кощея.
– Почему вы мне это показываете?
– Потому что ты всё равно нашла бы.
– Не поэтому.
Ответа не последовало.
Я взяла нож для бумаги со стола. На нём осталась тонкая линия его крови. Чёрная. Густая. Она не стекала.
– Вы хотите, чтобы я перестала пытаться.