Маргарита Кирова – Наложница для Кощея: Смерть на двоих (страница 1)

Маргарита Кирова

Наложница для Кощея: Смерть на двоих

ЧАСТЬ I. ТАНЕЦ НА ОСТРИЕ НОЖА

ГЛАВА 1. МАСКА ПОКОРНОСТИ

Лёд под моими туфлями был прозрачным.

Под ним лежало лицо.

Женское, бледное, с открытым ртом, будто она всё ещё пыталась вдохнуть.

Я не вздрогнула.

Не потому, что не испугалась. Просто справа шла княжеская надсмотрщица, а слева – девять девушек, отобранных за красоту, мягкость кожи, длину кос и тонкость запястий. За всё то, что мужчины называют ценой, когда не хотят говорить «жертва».

Я была десятой.

И единственной, у кого в волосах пряталась смерть.

– Голову ниже, – прошипела надсмотрщица.

Я опустила подбородок.

Не из покорности. Так было удобнее считать шаги.

От главных ворот до первой арки – тридцать семь. От арки до внутреннего двора – ещё шестьдесят два. Стража стояла через каждые двенадцать шагов. Живыми были не все. Остальные не дышали, не моргали, не оставляли следов на снегу. Их лица скрывали железные маски с прорезями вместо глаз.

У одной маски прорезь была треснута.

Через неё смотрела тьма.

Девушка впереди меня тихо всхлипнула. Милана. Имя я запомнила не сразу: последние три дня мы ехали в одной карете, а она так часто плакала, что имя растворялось в этом звуке.

Стена замка ответила ей.

Сначала один голос. Потом второй. Потом сразу десяток, тонких, ледяных, похожих на детское передразнивание.

Милана зажала рот рукой.

Надсмотрщица ударила её по пальцам веером.

– Тише. Благодари богов, что тебя увидит сам великий Кощей.

Боги, если они ещё оставались где-то над этим северным адом, ничего не ответили.

Замок поднимался вокруг нас, как зверь, свернувшийся кольцами: башни из синего льда, стены с чёрными прожилками, крыши, острые как зубы. В окнах не было света. Только слабое белое мерцание, будто кто-то держал внутри не свечи, а куски луны, вырванные вместе с холодом.

Я вдохнула через нос.

Медь.

Соль.

И что-то старое, лежавшее под ними, как кость под тонким слоем земли.

Яд на заколке пах горьким миндалём, но только для того, кто знал, куда прислушиваться. Марена научила меня различать яды с завязанными глазами. Три капли на иглу, одна в паз у основания, чтобы не стекло. Не касаться кожи. Не чесать висок. Не позволять никому поправить волосы.

Последнее было труднее всего.

Мои волосы уложили высоко, в княжескую причёску, хотя княжной я не была. Тёмная коса обвивала голову, серебряные нити держали пряди, а над правым ухом сидела тонкая костяная шпилька. Если смотреть прямо, украшение. Если выдернуть и ударить под ребро – смерть.

Если у Кощея было сердце.

Я едва улыбнулась.

Надсмотрщица заметила.

– Весело тебе?

– Нет, госпожа.

– И правильно. Красивых он берёт ненадолго.

Сзади кто-то задохнулся новым всхлипом. Я не обернулась. Жалость – плохая спутница для убийцы. Она шумит, отвлекает, заставляет руку дрожать в ту секунду, когда дрожать нельзя.

Но я запомнила голос.

Тонкий. Испуганный. Очень молодой.

Ей было, может, шестнадцать.

Мне девятнадцать. Достаточно, чтобы умереть за княжество. Недостаточно, чтобы кто-то спросил, хочу ли я этого.

Нас провели через двор.

Снег там был утрамбован до блеска. Посреди двора стоял колодец без сруба, просто круглая дыра во льду. Оттуда шёл пар. Не тёплый – белый, густой, пахнущий могильной глиной. У колодца сидела девочка лет семи и плела венок из сухих белых трав.

Я замедлилась.

Девочка подняла голову.

Глаза у неё были чёрные, без белков.

– Не смотри, – бросила надсмотрщица.

Я посмотрела.

Девочка улыбнулась, приложила палец к губам и показала мне венок. В нём были вплетены крошечные косточки. Птичьи, наверное. Или детские.

Надсмотрщица дёрнула меня за рукав так резко, что шов на плече хрустнул.

– Ты что, глухая?

– Простите.

– Ещё раз ослушаешься – я скажу, что ты испорченная.

– Скажите.

Она остановилась.

Девушки впереди тоже остановились. Воздух между нами стал тонким, как стекло перед трещиной.

Надсмотрщица развернулась ко мне. Она была низкой, сухой, с лицом женщины, которая давно забыла, как выглядит без злости.

– Что?

Я держала голову склонённой. Покорная. Тихая. Послушная.

– Скажите ему, что я испорченная, – повторила я мягко. – Может быть, тогда он выберет другую.

У неё побелели губы.

Хорошо.

Пусть злится. Пусть запомнит меня дерзкой и глупой. Главное – пусть не заметит, как я прижимаю локоть к боку, прикрывая движение пальцев.

Я проверила шпильку.