Маргарита Кирова – Мир гигантских мужчин (страница 5)

Они заскрипели так низко, что вибрация прошла по груди.

– Ого, – сказала я.

Борас с гордостью посмотрел на стены.

– Ауриэль, – произнес он.

– Форт Ауриэль, – догадалась я.

Он кивнул.

Во дворе было человек пятьдесят. Может, больше. Кузница, казармы, конюшня, колодец, тренировочная площадка. Все слишком большое. Молот в руках кузнеца – как кувалда для разрушения домов. Ведра у колодца – как мои чемоданы. Лошади в конюшне – не лошади, а уверенные в себе шкафы с гривами.

И все, абсолютно все, повернулись ко мне.

Вот что я вам скажу: когда на тебя одновременно смотрят пятьдесят мужчин ростом от двух с половиной метров, сохранить достоинство очень трудно.

Но я постаралась.

Выпрямила спину. Подтянула плащ. Подняла подбородок.

Я видела пациентов в куда более странных состояниях. Один мужчина однажды вызвал скорую, потому что застрял головой в детском стульчике. Другой пытался доказать жене, что умеет глотать лампочки. Третий уверял, что у него аллергия на понедельник. Если я пережила это, переживу и двор великанов.

Кто-то присел на корточки, чтобы рассмотреть меня лучше.

Я посмотрела на него в ответ. Профессионально. Холодно.

Он смутился и встал.

Хорошо.

Работает.

Кейрон сказал несколько фраз. Голоса во дворе стихли. Мужчины разошлись, но продолжали смотреть исподтишка. Борас нес мой рюкзак, хотя я пыталась забрать. Он покачал головой, сказал «ньет» и выглядел таким довольным, будто выиграл спор на международном уровне.

Кейрон повел меня в здание у внутренней стены.

Командирская комната оказалась огромной, как зал для совещаний. Стол доходил мне почти до груди. Стул выглядел так, будто на нем можно было спать вдвоем. На стене висели карты. На одной из них я увидела линию гор, реку, какие-то отметки углем. На подоконнике стояла кружка с отколотым краем. Почему-то она меня успокоила. Значит, даже в мире огромных людей кружки тоже бьются. Мелочь, а приятно.

Кейрон сел за стол.

Я осталась стоять.

Он посмотрел на стул. Потом на меня. Потом на стул снова.

Да, я тоже видела проблему.

Если я сяду, ноги будут болтаться в воздухе, а подбородок окажется примерно на уровне столешницы. Допрос получится не очень внушительный.

Борас, спаситель моей гордости, притащил какой-то ящик и поставил рядом со стулом. Я забралась сначала на ящик, потом на стул. Очень достойно. Почти. На середине пути плащ опять зацепился, и я чуть не упала.

Кейрон протянул руку.

Не коснулся.

Его ладонь зависла рядом – на случай, если я сорвусь.

Я села сама.

– Спасибо, – буркнула я, хотя он не понял.

Он достал лист плотной сероватой бумаги. Угольный карандаш. Нарисовал горы.

Я насторожилась.

Рисовал он неожиданно точно. Быстро, экономно, без лишней красоты. Несколько линий – и на бумаге появились хребет, ущелье, водопад. Рука у него была огромная, с жесткими пальцами, но линии выходили тонкие. Почти бережные.

Я впервые подумала: ему нравится это.

Не командовать. Не хмуриться. Рисовать.

Он ткнул пальцем в водопад на карте. Потом в меня.

Я кивнула.

– Да. Оттуда.

Он нарисовал стрелку от водопада к форту. Вопросительно посмотрел.

– Вы меня нашли, – сказала я и попыталась изобразить: падала, вода, проснулась, вы. Получилось, наверное, похоже на танец больной чайки, но Кейрон следил внимательно.

Потом он нарисовал человека. Маленького. Очень маленького.

Я оскорбилась.

– Я не настолько маленькая.

Он посмотрел на рисунок. На меня. Медленно поднял бровь.

Ладно.

Настолько.

Я забрала у него уголь. Нарисовала круг. Подписать «Земля» было бессмысленно, но я все равно написала по-русски: Земля. Потом нарисовала еще круг рядом. Ткнула в первый, потом в себя. Во второй – в него. Потом нарисовала между кругами водопад.

Кейрон долго смотрел на рисунок.

Борас вытянул шею из-за плеча Кейрона и присвистнул.

Главный поднял на меня глаза.

Впервые в них было не только подозрение.

Еще что-то.

Не страх. Нет. Он не производил впечатление человека, который боится странных женщин в чужих плащах.

Но настороженность стала глубже.

Он произнес медленно:

– Аурис.

И показал на водопад.

– Аурис, – повторила я.

Потом показала на себя.

– Ангелина. Лина.

Он смотрел секунду.

– Лина, – сказал он.

У него получилось иначе, чем у Бораса. Ни мягкости, ни радости. Просто мое имя в его голосе стало почему-то тяжелее.

Мне не понравилось, что я это заметила.