Маргарита Кирова – Мир гигантских мужчин (страница 26)
Мне становится теплее.
Позже, когда стемнело, Борас рассказывает о себе. Слова у него простые, подстроенные под мой язык. Я понимаю почти всё.
– Я пришёл в форт в шестнадцать. Маленький был.
Я смотрю на его два метра шестьдесят один сантиметр.
– Конечно.
– Правда маленький. Худой. Мать умерла. Отец пил. В форте давали еду. Я думал: поем, вырасту, уйду.
– Не ушёл.
– Кейрон поймал.
– Как?
– Сказал: «Ты хорошо стреляешь. Останься».
– И всё?
– Мне было шестнадцать. Иногда этого хватает.
Он ковыряет палкой землю у костра.
– Потом форт стал домом. Люди стали… – он ищет слово, морщит нос. – Не кровь. Но рядом.
– Семья?
– Да. Семья без мамы и с плохой кашей.
– Понимаю.
– А твой дом?
Я смотрю на огонь. В лорнском языке у меня пока мало слов для Екатеринбурга. Большой город. Много каменных домов. Железные повозки без лошадей. Лечебная служба, которая приезжает, когда человек зовёт. Мама. Подруга. Квартира на восьмом этаже, где иногда пахло соседским борщом. Работа, где все устали, ругаются, пьют холодный чай и всё равно выходят на следующий вызов.
Я рассказываю как могу. С жестами, с ошибками, с паузами. Борас слушает без улыбки. Только один раз переспрашивает про машины, потому что мысль о повозке без лошади кажется ему неприличной.
– Твой дом хороший? – спрашивает он.
Я долго думаю.
– Да. Но я не всегда была там хорошей.
– Дом не для хороших. Дом для живых.
Я ловлю себя на том, что ищу ответ в его глазах.
– Ты иногда говоришь умные вещи.
– Не рассказывай никому. У меня репутация.
Костёр трещит. В темноте кто-то тихо точит нож. Две луны поднимаются над скалами, одна выше, другая бледнее. Свет у них странный: не серебряный, как в книгах, а молочный, размытый. Ночные птицы кричат где-то в лесу. Звук похож на виолончель, которую кто-то учится мучить.
Я лежу в палатке, но сон не приходит. Палатка пахнет старой тканью и дымом. Спальный мешок слишком тёплый. Камень под бедром напоминает о себе каждые пять минут. Я переворачиваюсь, считаю вдохи, вспоминаю лица раненых, пытаюсь не думать об орках. Конечно, думаю.
В конце концов вылезаю наружу.
Холод бьёт по лицу. Костёр почти погас. Большинство спит. Дежурные тени стоят у края лагеря. Я делаю несколько шагов, осторожно, чтобы не задеть сторожевые нити.
– Ты должна спать.
Я вздрагиваю и едва не наступаю на пластинку.
Кейрон сидит на камне у склона. В темноте он кажется ещё больше. Не человек, а часть скалы, которой дали глаза и меч.
– Ты должен носить колокольчик, – шепчу я.
– Зачем?
– Чтобы маленькие люди не умирали от страха.
Он проводит большим пальцем по краю ремня. Потом угол его рта едва заметно дрогает.
Я подхожу ближе.
– Не могу спать.
– Боишься?
– Да.
– Хорошо.
– Мирра уже сказала.
– Она часто права.
– Это раздражает.
– Да.
Я сажусь на соседний камень. Он холодный, и я сразу жалею, но вставать глупо. Между нами расстояние в полтора шага. Для него – мало. Для меня – достаточно, чтобы помнить размер его руки, когда он подхватывал меня в лазарете.
Мы смотрим на луны.
Я хочу спросить про Релу. Не спрашиваю. Это не та ночь. Не мой вопрос. Пока.
– Ты жалеешь? – говорит Кейрон.
– О чём?
– Что поехала.
Я думаю.
– Ещё нет.
– Завтра можешь.
– Тогда завтра и решу.
Он принимает это без слов. Ему нравится практичность. Я уже заметила.
Долгое время мы молчим. Ночные звуки становятся отдельными: потрескивание углей, дыхание лошадей, тихий кашель Торна, далёкая вода внизу. В этой тишине рядом с ним почему-то не надо быть смелой. Не надо ничего доказывать. Можно просто сидеть и мерзнуть на камне, потому что сон всё равно не идёт.
– У нас в мире, – говорю я, – перед тяжёлой сменой я тоже не спала. Думала: вдруг завтра не справлюсь.
– И справлялась?
– Не всегда.
Он поворачивает голову.
Я смотрю на луны.
– Иногда человек всё равно умирает. Даже если ты всё делаешь правильно. Это самая мерзкая часть работы.