Маргарита Кирова – Мир гигантских мужчин (страница 25)

– Ну ладно.

Обычная фраза. Почти глупая. И почему-то после неё воздух становится легче.

Он уходит к передним дозорным. Я остаюсь у ручья и доедаю хлеб. Борас с другого берега показывает мне большой палец. Я показываю ему кулак. Он радуется, как ребёнок.

После полудня дорога меняется.

Лес темнеет. Деревья растут плотнее, корни выходят наружу толстыми жилами. Тропа узкая, иногда лошади идут гуськом. Ветки цепляют плечи солдат, скребут по шлемам. Здесь меньше птиц. Или они молчат. Лошадь подо мной становится внимательнее: уши вперёд, шаг короче. Борас перестаёт болтать.

Кейрон вдруг оказывается рядом.

Я не сразу понимаю как. Он был впереди. Потом тропа расширилась у каменного выступа, отряд перестроился, и его лошадь идёт слева от Пегашки. Большая, тёмная, с узкой белой полосой на лбу. Кейрон держит лицо чуть в сторону. Едет рядом.

Километр. Второй. Третий.

Молчание не давит. Это неожиданно.

Раньше рядом с ним я всё время ощущала его размер. Сейчас тоже ощущаю, конечно. Трудно забыть о человеке, чей сапог на уровне твоего бедра, когда ты верхом. Но размер перестаёт быть угрозой. Он становится частью пейзажа: скала, дерево, Кейрон.

Не стоит говорить ему это. Он вряд ли оценит.

– Ты устала? – спрашивает он наконец.

– Нет.

Он смотрит на мои руки. Я тут же разжимаю пальцы на поводьях.

– Немного.

– Скажешь, если нужно остановиться.

– Отряд не будет останавливаться из-за меня.

– Будет.

Сказано без нажима. От этого я опять злюсь.

– Я не хочу быть причиной задержки.

– Уже стала.

Я резко поворачиваю голову.

Он смотрит вперёд.

– Мы идём медленнее, – продолжает он. – Берём больше воды. Два человека охраны рядом с тобой. Маленькая палатка. Другая еда. Это уже произошло. Вопрос не в том, мешаешь ли ты. Вопрос в том, зачем ты здесь.

– И зачем?

– Чтобы те, кто будет ранен, имели шанс.

Слова не идут.

Иногда он говорит так, что спорить невозможно. Бесит.

Тропа снова сужается. Кейрон уходит вперёд, будто разговора не было. Борас подъезжает ближе.

– Что сказал?

– Что я мешаю.

– Нет. Он сказал, что ты важная.

– Ты не слышал.

– Я знаю Кейрона.

Борас улыбается краем рта.

– У него все хорошие слова похожи на камни. Надо разбивать.

Я смотрю на спину Кейрона. Широкие плечи, тёмный узел волос, меч у бедра. Камень – хорошее слово. Но в камне иногда есть рисунок, если знать, куда смотреть. Я не хочу знать. Это плохая мысль. Очень плохая.

Вечером лагерь ставят в низкой ложбине между скалами. Для меня ложбина не низкая, а вполне себе каменная крепость без ворот. Солдаты двигаются быстро. Двое к лошадям. Двое за водой. Трое к костру. Кто-то ставит сторожевые нити с маленькими костяными пластинками: если кто-то пройдёт, они звякнут. Практично. Неприятно. Красиво в своей грубой логике.

Мою палатку вытаскивают из тюка.

Она действительно маленькая. По местным меркам – смешная. По моим – почти нормальная. Сшита из кусков старого плаща и плотной ткани, швы неровные, но прочные. На входе кто-то вышил кривую птичку. Или лошадь. Или картошку с крыльями.

– Это сделал ты? – спрашиваю Бораса.

Он гордо кивает.

– Красиво.

– Что это?

– Птица.

Хорошо, что я не сказала про картошку.

Внутри палатки спальный мешок, маленький фонарь и свёрток с моими вещами. Всё аккуратно. Слишком аккуратно для Бораса.

– Кто складывал?

– Я.

– Правда?

– Нет.

– Кейрон?

Борас делает лицо человека, которого внезапно заинтересовал костёр.

– Я ничего не знаю.

– Конечно.

Я сажусь у входа в палатку и снимаю сапоги. Ноги гудят. Между пальцами пыль. На пятке мозоль, хотя сапоги мне подгоняли три дня. Я достаю кусок ткани, протираю кожу, думаю, что в старом мире за такую стерильность меня бы выгнали из любого процедурного кабинета. Здесь выбора меньше. Здесь если у тебя есть кипячёная вода – ты уже почти в цивилизации.

У костра раздают еду. Густая похлёбка в деревянных мисках, хлеб, сушёные ягоды. Я сажусь рядом с Борасом. Рядом садится молчаливый солдат по имени Торн. У него длинный шрам через подбородок и привычка есть так сосредоточенно, будто похлёбка может убежать. Он кивает мне.

– Посланница.

– Ангелина, – поправляю я.

Он задумывается.

– Анг-ли-на.

– Почти.

– Сложное имя.

– Вашу лошадь зовут Суренна-эль-вар, и вы жалуетесь?

Торн смотрит на Бораса. Борас переводит шёпотом и сам начинает смеяться на середине. Торн после перевода тоже смеётся, тихо, беззвучно, плечами. Это не остроумный разговор. Люди едят у костра и пытаются не думать о завтрашнем дне.