Маргарита Кирова – Мир гигантских мужчин (страница 24)

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ЗАПАХ ВОЙНЫ

ГЛАВА 8. МАРШ

Пегашка не знает, что идёт на войну.

Это, наверное, лучшее в ней с самого утра. Она идёт спокойно, переставляя огромные копыта по каменной дороге, иногда всхрапывает и тянется к кустам, которые считает завтраком. Для неё поход – это трава, повод, вес седла и странная маленькая женщина сверху, которая слишком крепко держится коленями.

Для меня поход – это попытка не думать, что если я упаду, то сделаю это с высоты второго этажа.

– Расслабь ноги, – говорит Борас.

– Я расслаблена.

– Ты держишься как клещ.

– Клещ живёт долго.

Он смеётся.

Я уже еду не впереди Кейрона, не в его руках, не как найденная диковинка, которую надо куда-то доставить. У меня своя лошадь, свои поводья и собственный ужас. Последнее особенно важно. Ужас, который принадлежит тебе, легче держать в кулаке.

Пегашку выбрали за терпение. Она пегая, широкая, с тёмным пятном на морде, похожим на след от грязной ладони. В форте её называют Суренна, что означает что-то вроде «тихая вода». Я пробовала. У меня вышло «сырая вода». Лошади было всё равно, солдатам нет. Теперь при мне её зовут Суренна, а в голове она Пегашка, и это наш маленький межмировой компромисс.

Двадцать солдат идут растянутой линией. Не громко, не красиво, без песен и глупой бравады. Проверяют ремни на ходу. Перебрасываются короткими словами. Один поправляет стрелы в колчане каждые десять минут, как человек, который не доверяет ни ремню, ни судьбе. Другой всё время трогает деревянный амулет у горла. У третьего на шлеме вмятина, заклёпанная медной пластиной. Пластина смотрится нелепо, почти празднично.

Кейрон едет во главе.

Ни разу не оглядывается.

Сначала это злит. Потом я замечаю другое: когда дорога становится круче, отряд замедляется сам, без команды. Когда тропа проходит у осыпи, Борас оказывается ближе к моему боку. Когда ветка бьёт меня по плечу, следующий солдат молча отводит такие ветки рукой. Никто не смотрит на Кейрона. Значит, приказ был раньше.

Он не оглядывается, потому что уже всё устроил.

Это раздражает ещё сильнее.

Дорога уходит от форта вниз, потом вдоль склона. Лорна снаружи крепости больше, чем я помнила. В форте большой мир был ограничен стенами, воротами, высокими столами и огромными людьми. Здесь всё распахнуто. Деревья поднимаются так высоко, что шея устаёт смотреть. Трава местами достаёт мне до колена даже верхом. Между камнями растут фиолетовые цветы размером с миску. На одном сидит насекомое с прозрачными крыльями и телом как оловянная ложка.

Я смотрю на него дольше, чем нужно. Потом отворачиваюсь, потому что если оно взлетит в мою сторону, я могу опозориться перед всем отрядом.

– Это кусается? – спрашиваю Бораса.

Он щурится.

– Что?

Я показываю.

– А, жужельник. Нет. Только плюётся.

– Чем?

– Кислым.

– Прекрасно.

– Не трогай.

– У меня не было такого плана.

Борас довольно кивает, будто только что спас мне жизнь.

Я учу язык быстрее, чем думала. Может, из-за дара. Может, из-за страха выглядеть беспомощной. Мозг цепляется за слова, как за ступени. На скорой я тоже так училась: сначала действия, потом термины, потом понимание, почему именно так. В Лорне всё наоборот: сначала жест, потом боль, потом чужое слово, которое надо успеть поймать, пока кто-то не умер.

К полудню мы останавливаемся у ручья.

Солдаты не садятся сразу. Сначала двое уходят вверх по течению, двое вниз. Один проверяет берег длинным копьём. Я смотрю на это и вспоминаю туристические прогулки: люди фотографируют воду, смеются, едят сыр из пластиковых контейнеров. Здесь никто не достаёт телефон. Телефонов нет. Зато есть тишина, в которой каждый щелчок ветки может означать стрелу.

Я спешиваюсь с помощью Бораса. Точнее, он снимает меня с седла, как сумку, и ставит на землю.

– Я могу сама.

– Можешь, – соглашается он.

– Тогда зачем?

– Быстрее.

С этим трудно спорить, поэтому я делаю вид, что оскорблена, и иду к ручью.

Вода холодная. Я умываюсь, и пальцы на секунду немеют. В отражении лицо выглядит уже не совсем моим. Кожа темнее от солнца. Волосы убраны в кривую косу. На щеке маленькая царапина от ветки. Одежда лорнская, сшитая мной плохо, но уже привычная. Только родинка над губой возвращает мне старую Лину – ту, что стояла в ванной в Екатеринбурге и думала, что ей пора купить нормальный крем для лица, потому что двадцать три – это, конечно, не возраст, но кожа всё помнит.

Я вдруг скучаю по своей ванной.

Мысль. Белая плитка, треснувшая у батареи. Синяя зубная щётка. Мамино сообщение: «Купи хлеб». Всё это существует где-то без меня. Или уже три недели ищет меня. Время здесь и там может идти одинаково, а может нет. Я не знаю. Никто не знает. Водопад молчит.

– Ангелина.

Кейрон стоит в трёх шагах. Я не слышала, как он подошёл. Для мужчины ростом почти три метра он двигается неприлично тихо.

– Что?

– Ешь.

Он протягивает мне свёрток. Внутри хлеб, тонкая полоска сушёного мяса и кусок сыра.

– Я не голодна.

Он смотрит.

Я беру свёрток.

– Спасибо.

– После исцеления тебе нужны силы.

– Я ещё никого не лечила.

– Будешь.

Он говорит это спокойно. Ставит факт на землю между нами. Я хочу спросить, как он живёт с такой уверенностью в плохом. Но, наверное, если сорок лет люди вокруг уходят на войну, а потом возвращаются не все, плохое перестаёт быть возможностью. Оно становится частью маршрута.

– Ты всегда так? – спрашиваю я.

– Как?

– Говоришь, будто уже видел конец.

Он смотрит в сторону леса.

– Я видел много концов.

Тут нечего ответить. Я откусываю хлеб. Он плотный, кисловатый, с тёмной коркой. Есть не хочется, но тело благодарно. Тело в этом мире мудрее головы. Оно давно поняло, что пафос не кормит.

– Воды хочешь? – спрашиваю я, поднимая свою флягу.

Кейрон переводит взгляд на флягу, потом на меня.

– У меня есть.