Маргарита Кирова – Мир гигантских мужчин (страница 21)

– Дар лечит плоть, – говорит она. – Кость. Кровь. Лихорадку. Это ты уже видела.

Мне хватает короткого движения головы.

– Но есть боль без крови.

Она кладёт ладонь себе на грудь. Медный браслет скользит к локтю.

– Страх. Горе. Стыд. Тоска. Иногда дар слышит и это. Иногда хочет исправить. Нельзя.

– Почему?

– Потому что человек не сломанная чашка. Нельзя просто склеить и радоваться.

Под её пристальным вниманием у меня под кожей становится холодно.

– И потому что дар никогда не берёт из воздуха. Запомни это сейчас, пока не поздно. Простую рану он берёт усталостью. Глубокую – болью. Чужую душу – памятью. Иногда мелкой: запахом дома, словом из детства, лицом человека, которого любила. Иногда большой. А если лечишь против воли – дар идёт криво. Может сжечь, может оставить внутри пустоту.

Я медленно убираю пальцы с чашки.

– Ты говоришь так, будто это уже случалось.

– Случалось. Арон под конец не помнил имени своей матери. Всё ещё лечил. Всё ещё улыбался детям. Но имени не помнил.

У калитки Пегашка тихо фыркает, и этот обычный звук почему-то пугает сильнее легенды.

– Почему ты не сказала раньше?

– Потому что раньше ты лечила пальцы и лошадей. Теперь ты начнёшь лечить войну.

Я смотрю на её руку.

– А помочь можно?

– Иногда. Если умеешь не утонуть.

Она произносит последнее слово так, что я вспоминаю водопад. Тёплую плотную воду. Свет внутри. Три секунды падения и белизну, в которой у меня будто вынули из груди старое сердце и положили другое, неподходящее по размеру.

– Как?

– Сначала учишься слышать. Потом – закрываться.

– Это звучит наоборот.

– Многие полезные вещи звучат наоборот.

Она берёт мою руку. Её ладонь широкая, сухая, шершавая от трав и работы. Моя в её руке выглядит детской. Я уже почти перестала раздражаться от этого. Почти.

– Положи сюда.

Она кладёт мою ладонь себе на грудь, прямо над сердцем.

Я дёргаюсь.

– Мирра…

– Слушай.

– Я не умею.

– Умеешь. Ты просто думаешь, что умение должно выглядеть красиво.

Это нечестно. И слишком точно.

Я закрываю глаза.

Сначала ничего. Только тепло её тела через плотную ткань. Медленное дыхание. Где-то рядом звякает упряжь Пегашки. Кейрон что-то говорит лошади. Лошадь отвечает вздохом. В траве шуршит мелкая живность. Я думаю о том, что в Екатеринбурге сейчас, возможно, дождь, грязь у подъезда и мама покупает кефир в магазине у дома. Мысль приходит ни к чему. Только приходит.

Потом под моей ладонью раскрывается тишина.

В ней есть звук. Очень дальний. Как если приложить ухо к двери и услышать, что за ней кто-то плачет, но не хотеть подслушивать.

Я вижу не картинку. Скорее чувствую: пустой угол комнаты. Низкая кровать. Детская чашка с трещиной. Сухая злость, давно остывшая, но не выброшенная. И дорога. Долгая, чужая дорога на восток.

Я открываю глаза.

Мирра задерживает взгляд так, будто впервые видит не легенду, а меня.

– Ты потеряла кого-то, – говорю я.

Голос у меня чужой.

– Недавно. Нет… не умер. Ушёл. Ты злишься. Но больше – ждёшь.

Лицо Мирры не меняется. Только пальцы на моей руке сжимаются сильнее.

– Сын, – говорит она.

Я не нахожу ответа.

– Три года назад ушёл к оркам. Сказал, что не будет воевать за воду, которой хватит всем, если перестать считать её честью. Глупый мальчишка. Ему было двадцать семь. Уже мужчина, а всё равно мальчишка. Я не знаю, жив ли.

Я должна сказать: не знаю. Так правильно. Так безопасно. Так честно.

Но дар уже поднялся в груди, тихий, розоватый, тёплый. Он тянется не к её боли, а к той тонкой нити, что уходит куда-то далеко. Через горы. Через сухую землю. Через тёмные палатки, чужой язык, дым над кострами.

– Жив, – говорю я.

Мирра резко выдыхает.

Я убираю руку.

– Я не знаю, откуда это знаю.

– Дар знает дороги, которые мы не видим.

– Я могла ошибиться.

– Могла.

Она смотрит на каменную чашу с цветами. Один цветок перевернулся вниз лепестками и плавает как маленькая утонувшая лодка.

– Но я тебе верю.

От этих слов мне становится хуже. Лучше, но хуже.

Я отступаю на шаг. В ладони покалывает. Будто я держала её дольше, чем нужно над огнём. Кейрон у калитки делает полшага вперёд, потом останавливается. Я держу глаза в стороне. Не хочу видеть, сколько он заметил.

– Вот почему опасно, – говорит Мирра уже обычным голосом. – Ты услышала мою боль и захотела дать мне ответ. Ответ может спасти. Может сломать. Теперь я буду ждать иначе. Это тоже твоя ответственность.

– Я не просила такую ответственность.

– Никто не просит. Её замечают, когда она уже сидит за столом и ест твой хлеб.

Я почти говорю резкость. Сдерживаюсь. Не потому, что Мирра неправа. Потому что права.

Мы возвращаемся в дом. Мирра достаёт из сундука свёрнутую ткань и какие-то старые записи на тонких коричневых листах. На них линии, знаки, рисунки ладоней. Я понимаю мало, но узнаю схему: тело, каналы боли, места, где дар входит легче. Медицина Лорны. Не моя, но близкая по смыслу. Люди везде рисуют тело, когда боятся его потерять.

– Заберёшь, – говорит Мирра.