Маргарита Кирова – Мир гигантских мужчин (страница 20)

– Нет. Ты знаешь про рост. Это мало.

Она улыбается, и морщины у её глаз собираются в жёсткие лучи. У Мирры лицо женщины, которая много раз видела смерть вблизи и ни разу не решила, что смерть умнее её. Волосы седые, заплетены в толстую косу. На правом запястье тонкий медный браслет, потемневший от времени. Когда она двигает рукой, он звякает о край стола.

– Три сотни лет назад, – начинает она, – у водопада Аурис нашли человека. Мужчину. Малого. Ростом примерно как ты. Может, чуть выше. Имя его было Арон.

Она произносит имя осторожно. Не торжественно, а так, как называют больного, который спит в соседней комнате: тише, чтобы не потревожить.

Я отпиваю. Трава дерёт горло. Кажется, лист всё-таки был жуком.

– Он тоже пришёл из моего мира?

– Из-за воды.

– Это не ответ.

– Лучший, который у меня есть.

Мирра тянется к полке и достаёт тонкую деревянную дощечку. На ней вырезан водопад: две линии, расходящиеся вниз, и маленькая фигурка рядом. Фигурка настолько маленькая по сравнению с горами, что выглядит ошибкой резчика. Кто-то когда-то вырезал её остриём ножа, не очень аккуратно. Линия руки у фигурки уходит в сторону, словно человек что-то отдаёт.

– Тогда была Чума Серых Лёгких, – говорит Мирра. – Люди кашляли кровью и умирали за три дня. В деревнях не хватало тех, кто мог копать могилы. Солдаты жгли дома вместе с больными, чтобы болезнь не шла дальше. Не помогало. Огонь тоже уставал.

Я невольно сжимаю чашку.

Болезнь. Эпидемия. Изоляция. Паника. Не мистическая древняя беда, а понятная, мерзкая, медицинская. Я почти вижу: серая кожа, дыхание с хрипом, кровянистая пена у губ, люди, которые уже не спрашивают, выживут ли, а только ждут, сколько ещё продержатся.

– Арон лечил? – спрашиваю я.

– Да. Руки светились мягко, как твои. Только у него свет был почти белый. Он не знал нашего языка. Его сначала приняли за ребёнка гор. Потом – за вестника богов. Потом – за обманщика, потому что люди так устроены: если чудо не подчиняется, его хотят наказать.

– Его наказали?

– Пытались.

Мирра кладёт дощечку между нами.

– Он выжил?

– Долго. Достаточно долго, чтобы остановить Чуму. Недостаточно, чтобы остаться.

Я провожу пальцем по краю чашки.

– Он ушёл обратно.

– Да. Через водопад. Говорят, вода открылась для него сама. Он вошёл и исчез. Перед уходом сказал, что когда беда снова станет больше человеческой гордости, придёт другой малый.

Я смеюсь. Сухо, некрасиво. Смех цепляется за горло.

– Удобное пророчество.

Мирра не сердится.

– Удобное для кого?

– Для тех, кому нужен кто-то вроде меня.

– Верно.

Она не спорит. От этого труднее злиться.

Я ставлю чашку на стол. Она глухо стукает о дерево.

– Ты хочешь, чтобы я воевала?

Слова выходят ровнее, чем внутри. За последние недели я научилась говорить по-лорнски на уровне упрямого ребёнка: коротко, прямо, без изящества. Иногда это даже полезно. Меньше шансов спрятаться за вежливостью.

Мирра изучает меня без спешки.

– Я хочу, чтобы ты жила.

– Все так говорят, когда хотят, чтобы человек сделал что-то опасное.

– Да.

Она пододвигает ко мне тарелку с сухими лепёшками. Они тонкие, с тёмными семечками. Я беру одну, потому что руки надо чем-то занять. Лепёшка ломается не там, где я ждала, и крошки падают на платье.

– Послушай меня, Ангелина Соколова. Легенды часто используют как верёвку. Накидывают на шею и ведут, куда нужно. Это правда. Но легенда не становится ложью только потому, что кто-то хочет сделать из неё повод.

Я жую и молчу.

За окном фыркает лошадь. Потом слышится низкий голос Кейрона. Он говорит с кем-то из деревенских, коротко, спокойно. В его голосе нет раздражения. Странно, как быстро я начала узнавать оттенки человека, который по-прежнему говорит меньше всех.

– Я не посланница, – говорю я.

– Хорошо.

– Я фельдшер.

– Это кто?

– Человек, который приезжает, когда кому-то очень плохо. Не врач. Почти врач. Иногда успевает. Иногда нет.

Мирра медленно принимает это, будто наконец нашла недостающий кусок.

– Значит, слово другое. Суть похожая.

– Суть в том, что я не святая.

– Это я вижу.

– Спасибо.

– Пожалуйста.

Мы смотрим друг на друга, и я вдруг улыбаюсь. Усталость застряла в костях после вчерашнего лазарета, язык болит от чужих слов, в голове всё ещё письмо Тайгара, которого я не видела, но уже ненавижу. И всё же здесь, в доме женщины с кривым столом и чаем подозрительного состава, мне чуть легче дышать.

Мирра встаёт.

– Пойдём.

– Куда?

– Учиться не умирать от чужой боли.

Отличный план на утро.

За домом у неё огород, если это можно так назвать. Для меня это маленькая ферма с грядками по пояс, широкими листьями, влажной землёй и каменной чашей, в которой плавают белые цветы. На заборе сушится мужская рубаха. Она такая большая, что могла бы быть тентом. Один рукав зацепился за гвоздь и болтается отдельно, как сдавшийся флаг.

Кейрон стоит у калитки. Он поворачивается, когда мы выходим. На нём тёмная походная куртка, волосы убраны в узел. У бедра меч. В руке повод Пегашки – так я уже про себя назвала спокойную кобылу, которую мне подыскали для учебных выездов. На самом деле её зовут как-то вроде Суренны, но Пегашка понятнее. Ей всё равно, она отзывается на морковь.

– Мы ненадолго, – говорит Мирра.

Кейрон коротко склоняет голову.

– Я подожду.

Его внимание возвращается ко мне. Проверяет, жива ли. Мне хочется сказать, что я не стеклянная. Потом вспоминаю, как вчера упала после лечения солдата, и решаю, что стекло хотя бы иногда держится лучше.

Мирра ведёт меня к каменной чаше.