Маргарита Кирова – Мир гигантских мужчин (страница 17)

Крючок становится событием.

Я нахожу его вечером, когда возвращаюсь от Гора, где мы спорили о том, можно ли промывать раны кипячёной водой без травяной настойки. Гор считал, что без настойки вода бесполезна. Я считала, что грязная тряпка под видом настойки ещё хуже. Мы оба плохо знали язык друг друга, поэтому спор выглядел как агрессивная пантомима с тазом.

У двери моей комнаты – новый крючок. Маленький, железный, вбитый в стену примерно на уровне моего плеча. На нём висит мой плащ.

Я стою и смотрю.

Казалось бы, крючок.

Обычный железный крючок.

Но до этого плащ приходилось бросать на стул, потому что все остальные крючья были где-то под потолком. Кто-то заметил. Кто-то взял молоток, гвозди, железку и потратил пять минут жизни на то, чтобы мне было удобнее.

Я трогаю крючок пальцем.

Он держится крепко.

– Смешно, – говорю сама себе.

Но голос садится.

В столовой отдельная война идёт с поваром.

Повара зовут Руг. Имя честное. Руг высокий, круглый, с руками как окорока и лицом человека, который может накормить армию, а потом этим же котлом пришибить врага. Первые дни он выдавал мне порции, от которых можно было прокормить студенческую общагу.

Я пыталась объяснить, что столько не съем.

Он обижался.

– Плохо? – спрашивал он, хмурясь на свою кашу.

– Хорошо. Много.

– Много хорошо.

– Для тебя хорошо. Для меня смерть.

Борас переводил, как умел. Получалось хуже.

– Лина говорит: еда убивает.

Руг багровел.

Пришлось действовать наглядно. Я взяла пустую миску, насыпала туда столько каши, сколько могла съесть, потом показала на себя. Потом на его порцию. Потом изобразила, как лопаюсь. Дворец драматического искусства потерял в моём лице великую актрису.

Руг смотрел долго.

Потом забрал миску.

На следующий день поставил передо мной маленькую тарелку. По местным меркам – блюдце. На ней лежали каша, кусок жареного мяса, три ягоды и крошечная веточка зелени для красоты. Каша была выложена аккуратной горкой.

Я посмотрела на Руга.

Он сделал вид, что ему всё равно.

– Хорошо? – спросил он грубо.

Я взяла ложку, попробовала и кивнула.

– Очень хорошо.

Он отвернулся, но я увидела, как у него дрогнули усы.

Теперь каждое утро у меня отдельная тарелка. Иногда с ягодами. Иногда с тонким ломтиком хлеба, намазанным чем-то вроде творога. Один раз Руг вырезал из моркови маленькую звезду. Все сделали вид, что не заметили. Я тоже. Съела первой.

Одежда даётся хуже.

Мои туристические шорты и футболка высохли, но в них я выгляжу так, будто сбежала из очень далёкой психиатрической лечебницы. Местная рубаха удобная, но огромная, и я постоянно наступаю на подол. Мирра присылает ткань через мальчика из деревни. Серо-зелёную, плотную, пахнущую травами. Вместе с тканью – выкройка.

Выкройка нарисована углём на пергаменте. Я смотрю на неё десять минут и понимаю, что Мирра переоценивает мои таланты.

Шить я умею примерно на уровне «пришить пуговицу и не зашить себе палец». Но выбора нет.

Вечером сажусь у окна, раскладываю ткань на полу, потому что стол слишком высок, и начинаю резать. Ножницы местные, тяжёлые, неудобные. Линии выходят криво. Я ошибаюсь с рукавом, потом с боковым швом, потом случайно пришиваю одну завязку с внутренней стороны.

Борас заглядывает в комнату.

– Что делать?

– Одежду.

Он смотрит на то, что лежит у меня на коленях.

– Хорошо.

– Не ври.

– Хорошо, – повторяет он и показывает большой палец.

Я бросаю в него клубок ниток.

Он ловит, счастливый.

К полуночи получается нечто среднее между платьем, туникой и мешком для картошки. Зато оно моё. По размеру почти. На левом боку шов идёт волной. Подол короче спереди, чем сзади. Рукава разные.

Утром я надеваю это и выхожу во двор.

Первым меня видит Борас.

Он открывает рот. Закрывает. Видимо, выбирает между честностью и жизнью.

– Хорошо, – говорит наконец.

– Ты трус.

– Да, – соглашается он.

Кейрон проходит мимо с двумя солдатами. Останавливается на полшага. Смотрит на моё новое одеяние. Лицо непроницаемое.

Я жду.

Если он скажет что-то вроде «криво», я толкну его. Он не заметит, но морально мне станет легче.

Кейрон произносит:

– Удобно?

Я моргаю.

– Да.

– Тогда хорошо.

И идёт дальше.

У Бораса вид человека, который хочет что-то сказать про «хорошо», но ценит свои зубы.

Распорядок появляется сам.