Маргарита Кирова – Мир гигантских мужчин (страница 16)
Фраза сложнее, чем мои знания. Я понимаю её кусками. Ты. Не должна. Здесь.
Сердце делает неприятное движение. Как лифт, который сорвался на полэтажа.
– Я не должна быть здесь? – повторяю медленно.
Он слышит, как это звучит. На его лице появляется что-то почти раздражённое. На себя, кажется.
– Нет. – Он хмурится, ищет слова. – Здесь… боль. Война. Ты… – Пауза. – Дом.
Я поднимаю к нему лицо.
По тону это не изгнание.
По тону это сожаление.
Но язык всё равно режет.
– Я тоже так думаю, – говорю по-русски.
Он не понимает. Соглашается, будто понял, и уходит.
Дверь закрывается.
Я остаюсь одна в огромной кровати, с телом, которое гудит после магии, с чужим словом «посланница» в ушах и с фразой Кейрона в голове.
Ты не должна быть здесь.
Может, он прав.
Может, именно поэтому я и не могу просто лечь и поверить, что всё это сон.
Потому что во сне люди не дышат после того, как ты сшила их светом.
Наутро Гор приходит ко мне с миской бульона и выражением лица человека, который собирается извиниться, но предпочёл бы умереть.
– Ешь, – говорит он.
– Доброе утро и вам.
Он ставит миску на стол, потом долго смотрит на мои руки. Я прячу их под одеяло.
– Руки не прятать, – бурчит он. – Руки нужны.
– Мне тоже.
Он фыркает.
На краю миски плавает жирная капля. Бульон пахнет луком, костями и чем-то пряным. Я беру ложку. Ложка великовата для моей руки, но уже не смешит. Местный быт постепенно ломает мои стандарты.
Гор мнётся у двери.
– Солдат жив, – говорит он.
– Я знаю.
– Ночью мог умереть.
– Знаю.
– Ты… – Он морщит лоб. – Хорошо работаешь.
Для него это, кажется, почти признание в любви.
– Спасибо.
Он кивает, потом добавляет:
– Но глупо. Чересчур много. Упала.
– Это не было частью плана.
– План нужен.
С этим трудно спорить.
Он уходит, оставляя дверь приоткрытой. В коридоре слышно, как Борас учит кого-то русскому «нет». Судя по количеству смеха, обучение идёт успешно и разрушительно.
Я ем бульон.
Потом смотрю на свои руки.
Они обычные. Тонкие пальцы, маленький шрам от стекла на правом указательном, сухая кожа у ногтей. Руки фельдшера, которые раньше ставили катетеры, держали бинты, считали пульс, писали отчёты после смены. Теперь ими можно закрыть рану, которую не закрыть ничем другим.
Мне должно быть страшно.
Мне страшно.
И всё равно где-то под страхом лежит чувство, которое я не хочу называть. Опасное до тошноты. Пугающе похожее на смысл.
ГЛАВА 6. ПРАВИЛА ФОРТА
Ступеньку Борас приносит с таким лицом, будто представляет мне не кусок дерева, а родовой меч.
– Лина, – говорит он. – Для кровать.
Слово «кровать» у него получается так, что я сначала слышу «кровь» и напрягаюсь. Потом вижу ступеньку и расслабляюсь.
Она грубая, тяжёлая, из тёмного дерева, с двумя поперечными перекладинами. По бокам Борас вырезал какие-то узоры. Видимо, хотел красиво. Получилось, будто по дереву прошёлся нетрезвый ёж, но старательно.
– Ты сам сделал?
Он расправляет плечи.
– Да.
– Спасибо.
Борас сияет.
Я ставлю ступеньку у кровати, пробую забраться. Работает. Больше не нужно карабкаться на простыни, как диверсант на крепостную стену.
– Хорошо, – говорю.
– Хорошо, – повторяет он. Потом показывает на стол. – Завтра. Для стол.
– Подставку?
– Под-ста-вку, – повторяет он с удовольствием, не понимая смысла.
Быт, как выяснилось, побеждает панику лучше любых разговоров.
Если у тебя есть ступенька к кровати, маленькая кружка, два комплекта одежды и место за столом, мир уже не совсем чужой. Он всё ещё опасный, огромный и говорит на языке, где одно неправильное ударение может, наверное, превратить «спасибо» в «ослиная печень». Но у тебя есть ступенька.
На следующий день у меня появляется подставка к столу.
Потом маленькая полка для вещей.
Потом крючок у двери на моей высоте.