Маргарита Кирова – Мир гигантских мужчин (страница 15)

– Жив.

– Другие?

– Гор. Борас. Лечат.

– Я могу…

– Нет.

Он говорит это так спокойно, что спорить трудно. Но я всё равно пытаюсь.

– Я могу помочь.

– Ты помогла.

– Там ещё раненые.

– Они живы.

– Откуда ты знаешь?

Он задерживается на мне взглядом.

– Потому что я приказал им жить до утра.

Я фыркаю. Смех выходит слабый, почти кашель.

– Конечно. Очень надёжная медицинская методика.

Он не понимает слов, но понимает интонацию. Уголок его рта едва двигается.

Потом он становится серьёзным.

– Война, – говорит он.

Я знаю это слово. Выучила одним из первых не потому, что хотела, а потому что оно звучит здесь слишком часто.

– Давно? – спрашиваю я.

Он не спешит отвечать. Кажется, считает, сколько слов я пойму.

– Сорок лет.

Сорок.

Я повторяю про себя. Сорок лет. В моём мире за сорок лет человек успевает родиться, закончить школу, влюбиться, развестись, завести ипотеку, вырастить ребёнка, возненавидеть работу, купить дачу, пожалеть о даче. Здесь за сорок лет люди учатся жить с войной так, будто это сезон дождей.

– Ты… – Я ищу слова. – Всегда война?

Его подбородок едва двигается вниз.

– Я был ребёнок. Уже война.

Я смотрю на его руки. На костяшки. На старые шрамы.

– Семья?

Слово простое, но после него воздух меняется.

Кейрон отводит взгляд к окну. Там темно, только дальний огонь факела дрожит в стекле. У него на лице ничего не происходит. Почти ничего. Челюсть чуть крепче сжимается.

– Нет.

Одно слово.

Много закрытых дверей.

Я могла бы спросить. Могла бы полезть туда, куда не звали, потому что усталость делает людей бесцеремонными. Но у меня в памяти всплывает Мирра: не жалеть, видеть.

Я вижу, что нельзя.

– У меня мама, – говорю я вместо этого.

Он откликается сразу.

– Мама?

Слово в лорнском похоже. Не такое, но близкое.

– Да. Мама. Дом. Она не знает, где я.

Я показываю на себя, потом в сторону, где, как мне кажется, водопад. Потом кладу ладонь на грудь и развожу руками.

Кейрон понимает не всё. Но достаточно.

– Больно, – говорит он.

– Да.

Мы молчим.

Это не удобное молчание. Не та пауза, в которой люди просто не знают слов и потому сидят рядом. Это другое. Тяжёлое. В нём есть моя мать, его «нет», раненый солдат внизу, Мирра с засохшим цветком, Борас, который смеётся нарочито громко, чтобы всем было не так страшно.

– Почему орки? – спрашиваю я.

Кейрон медленно моргает.

– Почему война?

Он встаёт. Подходит к окну. Некоторое время молчит, будто мой вопрос глупый. Или слишком большой для ответа одним словом.

– Земля. Вода. Границы. Смерть. Потом ещё смерть.

Очень краткий учебник истории.

– Сорок лет из-за земли?

– Из-за первой крови, – говорит он.

Слово «кровь» я понимаю сразу. «Первая» – по тому, как он проводит рукой, словно отмечает начало.

Первая кровь.

Да. Так войны и становятся вечными: кто-то когда-то умер первым, и с тех пор все остальные умирают следом, чтобы доказать, что первый умер не зря.

Я закрываю глаза.

– Я не хочу быть… – Не нахожу слова «оружие». Показываю руками, как держат меч. – Этим.

Кейрон смотрит на мои руки.

– Нет.

– Что нет?

Он подходит к двери. Останавливается на пороге.

– Ты не должна быть здесь.