Маргарита Кирова – Мир гигантских мужчин (страница 14)

– Дави!

Помощник давит. Плохо. Боится.

Я подхожу.

– Уйди.

Гор поворачивает голову. Глаза у него красные от бессонницы.

– Что?

– Уйди, – повторяю на лорнском, потом показываю на рану. – Я.

Он поднимает глаза к моему лицу. В этот взгляд успевает поместиться всё: недоверие, раздражение, надежда, презрение к надежде.

– Лина, – говорит Борас где-то сзади. – Дар.

Гор отступает на полшага.

Я забираюсь на низкую скамью рядом с раненым, иначе не достану нормально. Скамья скрипит. Раненый хрипит. У него на шее кожаный шнурок с деревянной бусиной. Бусина вырезана в форме птицы, очень кривой. Кто-то делал её любя и неумело.

Я кладу руки на край раны.

Тепло приходит сразу, но вместе с ним приходит и другое.

Глубина.

С пальцем было легко. С цветком – странно, но тихо. Здесь меня будто тянут вниз через горячую воду. Я вижу ткани. Разрывы. Кровь. Мышца сокращается, пытается жить. Лёгкое с одной стороны повреждено, не сильно, но воздух уже идёт туда, куда не должен. Организм огромный, чужой, но логика та же. Давление, дыхание, кровь, боль.

– Дыши, – говорю я солдату.

Он не слышит.

– Дыши, чёрт тебя побери.

Розовый свет вспыхивает между моими пальцами. Кто-то в лазарете вскрикивает. Я перестаю слышать.

Сначала сосуды.

Понимаю. Если закрыть кожу, но оставить кровь идти внутрь, он умрёт красиво и бесполезно. Сосуды стягиваются под моими ладонями, тонкие стенки тянутся друг к другу. Мне становится жарко. Очень жарко. Пот стекает по спине.

Потом лёгкое.

Здесь хуже. Ткань нежная, рваная, как мокрая салфетка. Я думаю о своих дежурствах. О кислородной маске, которую держала подростку после аварии. О том, как грудная клетка поднимается, когда человек всё ещё с нами. Поднимается – значит, боремся.

Солдат втягивает воздух.

Гор рядом резко выдыхает.

Теперь мышцы.

Свет становится гуще. Я чувствую вкус металла во рту. Кажется, прикусила щёку. Неважно.

Рана смыкается не как молния, не красиво. Кожа собирается медленно, бугристо, оставляя длинный розовый рубец. Хорошо. Рубец – это нормально. Живым людям положены рубцы.

– Хватит, – говорит кто-то.

Я не могу остановиться.

Есть ещё боль. Её слишком много. Она не в ране уже, она везде. В плечах солдата, в горле, в животе, в страхе. Я вдруг чувствую, что он боится не смерти, а того, что не успел сказать брату о мешке зерна, спрятанном под настилом в доме. Почему зерно? Какой брат? Это не моё. Не надо туда.

– Лина.

Голос Кейрона.

Я открываю глаза и понимаю, что стою на коленях на скамье, почти лежу на раненом, руки светятся, а весь лазарет уставился на мои руки.

Кейрон рядом.

Не знаю, когда пришёл.

– Хватит, – говорит он.

Я убираю руки.

Солдат дышит.

Рана закрыта. Рубец страшный, широкий, красный. Но он дышит. Глаза открываются. Он смотрит на потолок, потом на меня.

– Посланница, – шепчет он.

Кто-то повторяет это слово. Тихо. Потом ещё кто-то.

Я хочу сказать: не надо. Не называйте меня так. Я делаю работу. Я не знаю, что это за свет. Я не знаю, почему именно я. Я не знаю, сколько ещё выдержу.

Но тело решает всё за меня.

Колени становятся ватными. Лазарет наклоняется. Кровь на камне плывёт чёрным пятном.

Кейрон подхватывает меня до того, как я падаю.

Оказывается, если огромный мужчина держит тебя на руках, мир становится очень тихим. Не потому что исчезают звуки. Они есть: Гор ругается, Борас кому-то велит принести воду, раненый плачет, хотя пытается скрыть. Только всё это остаётся где-то снаружи.

А внутри – его рука под моей спиной, другая под коленями, запах металла и дыма, и его подбородок где-то высоко надо мной.

Я должна возмутиться.

Не получается.

– Не спать, – говорит Кейрон.

– Я не сплю.

Глаза закрыты. Технически он прав.

– Лина.

– Что?

– Смотри.

Я открываю глаза. Надо мной проходят балки потолка, потом коридор, потом дверь моей комнаты. Он входит боком, потому что иначе со мной на руках не помещается. Кладёт меня на кровать так осторожно, будто кровать может обидеться.

Я лежу, и даже теперь он кажется огромным.

Он берёт чашку со стола. Вода плещется через край. Чашка местная, тяжёлая, почти миска. Он смотрит на неё, потом на меня, понимает проблему, ставит обратно и вместо этого берёт маленькую деревянную кружку, которую Борас раздобыл для меня на второй день.

Эта деталь почему-то бьёт сильнее, чем всё остальное.

Он помнит.

Кейрон садится на корточки у кровати. Даже так его лицо выше моего.

– Пей.

Я пью. Вода тёплая. Невкусная. Прекрасная.

– Солдат? – спрашиваю.