Маргарита Кирова – Мир гигантских мужчин (страница 13)

Фраза странная. Почти смешная. Её мог бы сказать человек в очень плохом мотивационном ролике. И всё же у Мирры это звучит не глупо, потому что на её фартуке кровь, под ногтями земля, а в углу у печи стоит таз с грязными бинтами.

Она не говорит из красоты. Она говорит из работы.

На обратной дороге я молчу.

Кейрон тоже.

Лайра идёт ровно. Его руки держат поводья по бокам от меня. Иногда костяшка его пальца почти касается моего плеча, и я делаю вид, что не замечаю. Лес тянется вокруг, влажный, зелёный, огромный. Где-то в ветках кричит птица, звук у неё похож на скрип двери в подъезде, и это внезапно выбивает меня из Лорны.

Подъезд.

Лифт, который всегда пах пылью и дешёвым освежителем. Почтовые ящики. Соседка с пятого, которая курила на лестнице и ругалась с внуком по телефону. Моя дверь. Ключи в боковом кармане рюкзака.

Рюкзак лежал в моей комнате.

Я проверяла его уже трижды: документы, деньги, пауэрбанк, наушники, маленькая аптечка, которую я собирала так тщательно, будто ехала не в отпуск, а в экспедицию на Марс. Всё на месте. Почти всё.

Телефон лежал отдельно – мёртвый, бесполезный.

Мама.

В груди всё сжимается так резко, что я хватаюсь за седло.

Кейрон сразу натягивает поводья.

– Больно?

Он знает это слово уже слишком хорошо.

Я качаю головой.

– Домой, – говорю по-русски.

Он не понимает.

Я не хочу переводить. Не могу.

– Мне надо домой.

Лес вокруг шумит. Лайра переступает копытом. Кейрон молчит за моей спиной, и на этот раз его молчание не пустое. Он слышит тон. Смысл, может, не слышит, но тон – да.

Потом он произносит одно слово на лорнском:

– Скоро.

Я поворачиваю голову настолько, насколько позволяет наша странная посадка.

– Ты даже не знаешь, что я сказала.

Он смотрит вперёд.

– Скоро, – повторяет.

И мне на секунду хочется плакать. Или ударить его. Или прижаться спиной к его груди и не держаться самой.

Я выбираю четвёртое: сижу прямо и смотрю на дорогу.

В форте Борас встречает нас у ворот с видом человека, который умирал от любопытства и выжил только чудом.

– Мирра? – спрашивает он.

– Злая, – отвечаю я на лорнском.

Он смеётся так громко, что с ближайшей крыши взлетает ворона размером с индюка.

Кейрон спешивается. На этот раз я не жду, пока он снимет меня. Поворачиваюсь, цепляюсь за седло и пытаюсь соскользнуть сама.

Ошибка.

Земля оказывается дальше, чем должна. Я повисаю на руках, мысленно прощаюсь с остатками достоинства, и через секунду Кейрон всё равно ловит меня за талию.

– Я могла сама, – бурчу я.

Он ставит меня на ноги.

– Нет.

Борас радостно показывает на нас обоих:

– Нет!

Иногда образование идёт быстрее, чем надо.

ГЛАВА 5. ЧТО ТАКОЕ ВОЙНА

Кровь на камне выглядит чёрной.

Я понимаю это раньше, чем понимаю, что меня разбудили среди ночи. Кто-то стучит в дверь. Не кулаком – всей ладонью, осторожно, но дверь всё равно дрожит в раме.

– Лина! Лина!

Борас.

Я сажусь на кровати. Вернее, пытаюсь сесть, путаюсь в огромном одеяле, выбираюсь из него, как из рыболовной сети. В комнате темно, только тонкая полоска света под дверью. Пахнет холодной золой от погасшей жаровни и моими влажными после стирки носками, которые я вчера повесила на спинку стула. Носки сохнут плохо. В Лорне всё большое, кроме бытовых удобств.

– Что? – кричу я.

Дверь открывается.

Борас заглядывает внутрь и тут же отводит глаза, потому что я в длинной рубахе, которую мне выдали вместо ночной сорочки. Рубаха закрывает меня от шеи до пят, но местная вежливость, кажется, устроена иначе.

– Раненые, – говорит он.

Сон уходит сразу.

Я уже на полу. Подхватываю штаны, плащ, ремень с маленьким ножом, который мне дал Гор, местный лекарь. Нож туповат, зато мой. Почти.

– Сколько?

Борас показывает четыре пальца. Потом два. И проводит рукой по боку.

– Плохо.

Словарный запас выживания действительно работает.

Лазарет находится в длинной пристройке у внутренней стены. Днём там пахнет травами, уксусом и старым деревом. Ночью – кровью.

Я вбегаю и останавливаюсь на пороге.

Четверых солдат принесли на плащах и щитах. Один сидит сам, бледный, с перевязанной рукой. Второй лежит на лавке и стонет сквозь зубы. Третий без сознания, с лицом серым до зелени. Четвёртого держат двое, потому что он пытается встать, хотя у него живот распорот от бедра до рёбер.

Не распорот.

Разодран.

Края раны неровные, как мокрая ткань после собачьих зубов. Кровь идёт толчками, значит, задеты крупные сосуды. Внутри видна белёсая дуга ребра. Я не сразу понимаю, что это ребро, потому что оно слишком большое.

Старый Гор, лекарь, стоит над ним. Гор примерно ровесник Мирры, только суше и ниже, с носом, который явно когда-то ломали. Он прижимает к ране толстую ткань обеими руками и рычит на помощника: