Маргарита Кирова – Мир гигантских мужчин (страница 12)

– Нет, – повторяю я уже тише. – Ангелина. Лина.

Она переводит глаза с меня на Кейрона.

– Мирра, – говорит Кейрон мне.

– Я поняла.

Мирра встаёт. Подходит. Останавливается передо мной и протягивает ладонь. На её ладони лежит засохший цветок: серый стебелёк, сморщенные лепестки, немного земли у корня.

– Смотреть, – говорит она на странном языке.

Я моргаю.

Это не лорнский. Слова другие, шершавые, но часть смысла будто проступает через них, как буквы через мокрую бумагу.

– Вы… понимаете меня? – спрашиваю я по-русски.

Мирра щурится.

– Старый язык, – говорит она. С трудом. Акцент такой, будто каждое слово приходится вытаскивать из колодца. – Малый. Дар. Смотреть.

– Это не мой язык.

– Почти.

Она протягивает цветок ближе.

– Смотреть.

Мы заходим в её дом.

Внутри пахнет травами, дымом, козьим молоком и чем-то горьким, аптечным. Я сразу думаю: полынь. Потом вспоминаю, что полынь здесь может быть размером с берёзу и иметь зубы. Лучше не уточнять.

У стены стоят полки с глиняными банками. На столе – ступка, нож, пучки корней, несколько чашек, одна из них с отбитым краем. Отбитый край затёрт пальцами, значит, Мирра пользуется ею часто и не выбрасывает. На подоконнике лежит дохлый жук с зелёным панцирем. Только лежит. Не знаю зачем. Может, лекарство. Может, забыла.

Кейрон остаётся у двери, потому что в доме для него мало места. Его плечи почти касаются косяков. Это было бы смешно, если бы я не чувствовала, как он наблюдает.

Мирра садится за стол, показывает мне на лавку. Лавка высокая. Я забираюсь на неё с достоинством человека, который уже третий день подряд карабкается на мебель как белка.

Мирра кладёт цветок между нами.

– Боль, – говорит она.

– Он мёртвый.

– Нет.

– Вы уверены?

Она смотрит на меня так, как на практике смотрела моя наставница на студента, который назвал желудочек предсердием.

– Боль, – повторяет Мирра. – Видеть.

Я вздыхаю.

– Ладно.

Кладу пальцы на сухой стебель.

Ничего.

Только сухость. Лёгкая ломкость. Пыль на подушечках пальцев.

Мирра берёт мою руку и переставляет чуть ниже, к корню.

– Не жалеть, – говорит она медленно. – Видеть.

Я собираюсь сказать, что у меня нет ни малейшего желания жалеть гербарий. Но молчу.

Смотрю.

На работе я всегда смотрела сначала на дыхание. Потом на цвет кожи. Потом на глаза. Пульс. Положение тела. Мелочи. Они важнее красивых слов. У пациента с панической атакой одни плечи. У умирающего – другие. У того, кто врёт про боль, – третьи. Хотя врут почти все, просто по-разному.

Я смотрю на цветок как на пациента.

Что с тобой не так?

Ответ приходит не голосом.

Сухо.

Сухо до горечи. Внутри стебля пустые тонкие ходы, корень сжат, земля вокруг него не держит влагу. Это похоже на видение и на знание одновременно. Я не могу объяснить, откуда оно берётся. Оно есть, без причины и объяснений.

Ладони теплеют.

– Вода, – шепчу я.

Розовый свет появляется медленно. Мирра не улыбается, только чуть наклоняет голову. Кейрон у двери перестаёт двигаться.

Я думаю о воде. Не о водопаде. О маленькой стеклянной чашке на прикроватной тумбочке в Екатеринбурге. О том, как мама всегда ставила рядом с кроватью воду, когда я болела. О мокрой марле на губах пациента. О капельнице, где каждая капля идёт в вену и делает человека чуть ближе к утру.

Цветок расправляет лепестки.

Не мгновенно. Сначала стебель темнеет, становится зелёным у основания. Потом лепестки набирают цвет: бледно-жёлтый, с красной точкой у края. Один лепесток остаётся кривым и надорванным. Я почему-то радуюсь этому больше всего. Значит, это не фокус. Живое не обязано становиться идеальным.

Мирра впервые улыбается.

Улыбка у неё неожиданно маленькая.

– Дар, – говорит она.

– Я не просила.

Мирра долго изучает меня. Потом переводит взгляд на Кейрона и произносит что-то быстрое на лорнском.

Он отвечает коротко.

Они спорят. Я понимаю это без слов. Мирра рубит воздух ладонью, Кейрон стоит у двери с видом каменной стены, которой пытаются объяснить правила приличия. Через минуту Мирра фыркает, поворачивается ко мне и тычет пальцем в грудь.

– Пришла вовремя.

– Для чего?

Она смотрит не на меня, а куда-то за моё плечо. В сторону гор. Или войны. Наверное, это у них одно и то же.

– Много крови, – говорит она. – Много боли. Целителей мало. Ты – сильная.

Мне становится холодно.

– Я не оружие.

Не знаю, понимает ли она. По лицу – понимает.

– Нет, – говорит Мирра. – Руки.

Она берёт мои ладони в свои. Её ладони большие, шершавые, с травяным запахом. На правом большом пальце порез, старый, плохо заживший. Она сжимает мои руки осторожно.

– Руки не оружие, если сердце помнит.