Маргарита Кирова – Мир гигантских мужчин (страница 10)

Не слабое, как ночью в ладонях. Не странное покалывание, как с Огненным. Оно поднимается изнутри, будто кто-то налил мне под кожу подогретый мёд. Я задерживаю дыхание.

– Что за…

Свет просачивается между моими пальцами.

Розовый. Тонкий. Сначала кажется, что это отсвет утреннего солнца на коже, но солнце за моей спиной, и все вокруг замирают резче, чем нужно.

Эйран перестаёт ругаться.

Борас рядом говорит что-то короткое и совсем не весёлое.

А я вижу перелом.

Не глазами. Глазами я вижу палец, грязь под ногтем, шершавую кожу, собственные руки, которые выглядят рядом с его рукой почти кукольными. А внутри – другое. Белая тонкая линия разрыва. Отёк вокруг. Боль как тёмная вода, налитая под кожу.

Я думаю: срастись.

Подозрительно просто. Глупо. По-детски.

Но свет становится ярче.

Эйран вскрикивает. Я отпускаю его руку, испугавшись, что сделала хуже. Он отступает на шаг, смотрит на палец, шевелит им.

Палец ровный.

Отёк спадает прямо на глазах. Кожа остаётся красной, но сустав двигается свободно. Солдат открывает рот. Закрывает. Снова открывает.

Потом медленно опускается на одно колено.

– Нет, – говорю я сразу. – Нет-нет-нет, не надо.

Он не понимает. Или понимает, но не слушает.

Во дворе становится так тихо, что я слышу, как где-то за кузницей капает вода из ведра. Кап. Кап. Кап.

Кейрон появляется у дверей казармы.

Я не видела, как он подошёл. Вот это особенно неприятно: человека почти трёх метров ростом нельзя не заметить, а я умудряюсь. Он смотрит сначала на Эйрана, потом на его руку, потом на меня.

На моих ладонях ещё дрожит розовое свечение.

Я прячу руки за спину. Очень разумно, Ангелина. Если спрятать руки, магия, конечно, перестанет существовать.

Кейрон произносит одну фразу. Короткую. Тяжёлую.

Солдаты начинают расходиться. Не бегут, не суетятся, просто вдруг вспоминают, что у каждого есть дело. Эйран встаёт, всё ещё глядя на меня так, будто я вытащила его из могилы, хотя это был всего лишь палец.

Всего лишь палец.

Я тоже иногда вру себе для удобства.

Борас подходит ближе.

– Лина, – говорит он тихо. – Кейрон. Идти.

– Куда?

Он показывает в сторону ворот, потом делает руками жест, будто завязывает платок на голове, потом изображает старую женщину с палкой. Получается оскорбительно для всех старых женщин сразу.

– Женщина? – угадываю я.

– Мирра, – говорит он. – Хорошая. Злая. – Потом добавляет с уважением: – Очень злая.

Кейрон уже идёт к конюшне.

Я смотрю ему вслед и впервые за утро чувствую не страх, а злость. Удобно у них тут: один огромный мужчина решил, что мне надо к злой женщине, и всё, вопрос закрыт.

Я окликаю:

– Кейрон!

Он останавливается.

Двор снова делает вид, что не слушает.

Я подбираю слова. Лорнский пока похож на лестницу с разной высотой ступеней: на каждой можно споткнуться.

– Я… хочу знать. Куда. Зачем.

Он поворачивается полностью.

Когда такой мужчина поворачивается к тебе полностью, мир на секунду становится меньше. Не из-за красоты. Хотя да, из-за неё тоже, и это раздражает. Тело понимает масштаб раньше головы.

Кейрон говорит медленно:

– Мирра знает дар.

– Дар?

Он смотрит на мои руки.

– Твой.

Слово «твой» я знаю. И отчего-то оно ложится между нами слишком лично.

В конюшне мне показывают лошадь, и я понимаю, что до этого была оптимисткой.

Это не Огненный. Эту кобылу зовут, кажется, Лайра. Она спокойнее, светлее, ниже. По местным меркам, вероятно, почти табуретка. По моим – стихийное бедствие с ресницами.

Я стою рядом с её боком и смотрю на седло где-то в районе второго этажа.

– Нет, – говорю я.

Борас, который пришёл проводить нас и, видимо, посмотреть на бесплатное представление, тут же оживляется:

– Нет!

– Не радуйся, – говорю я по-русски.

Кейрон что-то приказывает конюху. Тот кивает, приносит маленькую скамью. Скамья всё равно высоковата для меня, но я хотя бы могу забраться на неё без верёвки и завещания.

План рушится через полминуты.

Я ставлю ногу в стремя. Стремя рассчитано на сапог Кейрона. Моя ступня болтается в нём, как ложка в ведре. Кобыле надоедает ждать, она переступает. Я хватаюсь за седло, скамья шатается, Борас издаёт звук подавленного восторга.

Кейрон молча оказывается рядом.

– Я сама, – говорю я.

Он явно не понимает фразу, но прекрасно понимает тон. Смотрит. Ждёт.

Я пробую ещё раз. Нога в стремени, рука на седле, рывок вверх. Ничего. Тело зависает где-то между землёй и унижением.

Борас кашляет.

– Ещё слово, и я тебя прокляну, – предупреждаю я.

Кейрон произносит: