Маргарита Кирова – Кофейня на краю пустоши (страница 6)
Но голос был мамин.
А человек может сколько угодно считать себя взрослым, пока из темноты не позовут так, как звали, когда он был маленьким и ещё верил, что дверь всегда открывается в дом.
Вера подошла к двери.
Засов был тяжёлый, железный. На нём выступил иней.
– Скажи что-нибудь, что могла знать только она, – прошептала Вера.
Снаружи стало тихо.
Потом голос сказал:
– Ты воровала пенку с варенья и мазала на хлеб, пока я думала, что банка плохо закрыта.
У Веры задрожали пальцы.
– Ещё.
– В девятом классе ты спрятала дневник под матрасом, потому что получила двойку по физике. А я нашла и не сказала отцу.
Дыхание стало мелким.
Доски двери были так близко, что она видела каждую трещину. За ними стояла невозможность. Невозможность говорила маминым голосом и знала про пенку с варенья.
– Открой, Верочка. Мне холодно.
Вера подняла руку к засову.
Сзади кто-то сказал:
– Ещё шаг – и я сломаю тебе кисть.
Она вскрикнула.
В темноте у очага стоял мужчина.
Не Бран. Не Терин.
Плащ чёрный, волосы мокрые от снега, лицо резкое, вырезанное огнём и тенью. Высокий. Широкоплечий. С мечом в руке, на лезвии которого густо чернело что-то, похожее на кровь, если бы кровь успела забыть, что должна быть красной.
Командор.
Вера поняла это сразу.
Не потому, что кто-то назвал его. Потому что он стоял так, будто помещение само решало, где оставить ему свободное место.
– Вы что, все тут входите без стука? – спросила она, и голос сорвался только на последнем слове.
– Через заднюю дверь было открыто.
– Значит, это не ответ, а признание.
За входной дверью снова прозвучал мамин голос:
– Верочка, кто с тобой?
Мужчина даже не посмотрел на дверь.
– Не слушай.
– Легко сказать.
– Да.
Он подошёл. Не быстро, но так, что Вера вдруг поняла: если он захочет, она не успеет отступить. От него пахло морозом, железом и дымом. Под левой бровью тянулся тонкий шрам. Не уродовал. Делал взгляд тяжелее.
Он остановился рядом, близко. Взял её за запястье.
Не грубо. Хуже.
Точно.
Большой палец лёг на пульс, и Вера с раздражением поняла, что пульс выдаёт её как последняя сволочь.
– Если откроешь, оно войдёт, – сказал он.
– Оно?
– То, что носит голоса.
– Прекрасно. У вас тут всё такое поэтичное или это мне в честь прибытия?
Он не отводил взгляда.
Глаза были серые. Нет, не серые. Цвет стали, которую только что вынули из воды: холодной, потемневшей, с живым светом внутри.
– Ты дрожишь.
– Я в восторге.
– Отойди от двери.
– Сначала отпустите руку.
За дверью мать тихо заплакала.
Вера дёрнулась.
Мужчина сжал запястье крепче.
– Это не она.
– Вы не знаете.
– Знаю.
– Откуда?
– Потому что мёртвые, которые нас любили, не просят открыть дверь ночью.
Фраза ударила неожиданно.
Вера перестала дёргаться.
За дверью плач оборвался. Резко. Как ножом перерезали верёвку.
Потом голос матери засмеялся.
Тихо.
Неправильно.
Вера почувствовала, как холод ползёт по позвоночнику.
Мужчина развернул её от двери и одним движением отодвинул за свою спину. Она успела возмутиться, но дверь содрогнулась от удара.
Не кулаком.