Маргарита Кирова – Кофейня на краю пустоши (страница 38)

Потом он допил.

– Завтра мои люди получат крепкий напиток перед рассветной сменой.

– Если поедят.

– Вы торгуетесь с приказом?

– Я торгуюсь со всеми. Это моя лучшая черта.

– Сомневаюсь.

Но пустую кружку поставил ближе к ней, не к краю стойки. Как будто возвращал не посуду, а ответ.

Когда он ушёл, разговоры вернулись не сразу.

Лисса забрала кружку.

– Ты совсем без страха?

Вера перевела взгляд на дверь.

– Нет. У меня много дел.

– Это хуже.

– Для кого?

Лисса глянула на пустую кружку.

– Пока не знаю.

Глава 11. Ночная чашка

После полуночи кофейня оставалась наедине с ветром.

Днём у неё был голос людей: сапоги, кружки, ругань из-за цен, смех Терина, когда он пытался убедить Лиссу, что вторая лепёшка нужна ему для службы. Вечером – голос огня и усталых солдат, которые молчали над мисками слишком тяжело для обычного ужина.

А потом оставались дом, порог и то, что скреблось снаружи, проверяя, не устали ли живые держать тепло.

Вера полюбила этот час против собственной воли и боялась его тоже. Здесь отдых назывался слабостью, но именно в эти минуты она сильнее всего чувствовала дом своим.

В ту ночь она сидела на низкой табуретке у очага, держа чашку с горячей водой и травой, которую Лисса называла «бабкиным упрямством». Трава пахла сеном и аптекой. Кофе хотелось так сильно, что пальцы сами тянулись к мешочку жарницы, но хозяйка не имела права вводить правила и первой же их нарушать.

Хозяйка, правда, имела право ненавидеть собственные правила.

За дверью что-то глухо ударилось о крыльцо.

Вера не вскочила. Это уже было победой.

Она поставила чашку на пол, взяла железный прут, который теперь держала рядом с очагом, и подошла к двери. Не близко. Сначала прислушалась.

Тишина.

Потом – царап.

Не как ногтем. Тяжелее. Будто по дереву провели концом ножа.

– Если ты мёртвое, – сказала Вера устало, – у нас закрыто.

Ответа не было.

Ещё один удар. Тише. Почти человеческий.

– Назови себя.

За дверью закашлялись.

Живой кашель отличался от мёртвого. Мёртвые голоса были слишком чистыми, слишком точными. Они могли изобразить боль, но не беспомощную злость человека, у которого кровь в горле, а он всё же пытается не упасть.

Вера отодвинула засов.

Ветер ударил в лицо снегом.

На пороге стоял Каэль.

Вернее, держался.

Одной рукой он упирался в косяк, другой сжимал меч. На плаще, на рукаве и на перчатках чернела густая кровь с серебристым отливом. Она капала на чистый порог медленными жирными каплями.

Первой мыслью было: только отмыла.

Второй: он сейчас упадёт.

– Входите.

– Закрой дверь.

Голос у него был низкий, сорванный.

– Сначала войдите.

Он сделал шаг. Второй дался хуже. Вера протянула руку, но он резко поднял взгляд.

Не трогай.

Он не сказал. Ему и не нужно было.

Вера отступила.

Каэль вошёл. Она захлопнула дверь, задвинула засов, потом второй и только тогда позволила себе вдохнуть.

В зале запахло холодом, железом и чёрной кровью. От неё во рту появился привкус меди.

– Садитесь.

– Нет.

– Конечно. Вы же пришли постоять и украсить пол.

Каэль посмотрел вниз. Чёрные капли уже тянулись от двери к стойке.

– Это не моя.

– Я рада за вашу кровь. Садитесь.

Он дошёл до ближайшего стула. Не у очага, разумеется. У стены, лицом к двери. Даже на грани сил он выбирал место так, будто любой предмет мог стать участником нападения.

– Не надо лекаря, – сказал он, когда Вера пошла за водой.

– Я ещё не предложила.

– Предложишь.

– Сначала предложу снять плащ. Потом посмотрю, нет ли дыр в вас. Потом лекаря.

– Нет.

Она вернулась с тазом, тряпками и последним чистым полотенцем.