Маргарита Кирова – Кофейня на краю пустоши (страница 30)
– Кто подпишет?
Каэль посмотрел на него так, что в зале стало холоднее.
– Я.
Староста замолчал.
Вера тоже.
Она не любила, когда за неё решали. Не любила защиту, похожую на клетку. Не любила мужчин, которые входили в комнату и одним словом меняли её судьбу, даже если меняли в нужную сторону.
Но сейчас Каэль не сказал: «Она моя». Не сказал: «Я разрешаю». Он вытащил из своей военной памяти правило, о котором никто не хотел вспоминать, и положил его на стойку, как оружие, которым она могла пользоваться сама.
Это было опасно.
Не правило.
Он.
Март отступил первым.
– Месяц, – сказал староста. – Если к концу месяца трактир принесёт беду...
– Беда уже знает дорогу, – сказал Каэль. – Трактир тут ни при чём.
С этим было трудно спорить.
Март ушёл, забрав своих свидетелей и оставив корзину с репой. Женщина, выходя, быстро сказала Вере:
– Это не от него. От меня.
И исчезла.
Зал зашумел не сразу. Сначала люди будто проверяли, можно ли снова говорить после того, как Командор Рейвэн фактически подписал жизнь проклятому трактиру.
Бран поднял кружку.
– За вольное содержание!
– Тихо, – сказал Каэль.
Бран опустил кружку.
Вера собрала монеты обратно в коробку. Пальцы слушались плохо.
Каэль всё ещё стоял у стойки.
– Вы знали про этот устав с первого дня?
– Да.
– И ждали, пока я сама заработаю право остаться?
– Я ждал, пока вы решите, что хотите остаться.
Она подержала его взгляд.
За его спиной люди снова ели, пили, спорили. Лисса считала деньги, но явно слушала. Сай сидел у мельницы и крутил ручку медленно, с серьёзным видом. Мирра осматривала крепление на ставне. Трактир шумел.
Жил.
– А если бы я решила уйти? – спросила Вера.
Каэль задержал взгляд на её лице.
– Я бы приказал проводить вас до крепости.
– И всё?
– И всё.
Что-то внутри неё, глупое и тёплое, хотело обидеться. Ещё что-нибудь хотело спросить: «А вам было бы всё равно?» Вера придушила это что-нибудь на месте.
– Вам кофе? – сказала она.
– То, что вы варили утром. С молоком.
– Это не кофе. Это пока... – Она посмотрела на мельницу, на жарницу, на пар над кружками. – Латте для пограничников.
– Латте, – повторил Каэль.
Слово на его языке прозвучало ещё страннее, чем кофе.
– Да.
– Что значит?
– В моём мире – молоко. В моём личном переводе – попытка сделать горечь добрее.
Он посмотрел в кружку так, будто молоко было личным вызовом.
Потом сказал:
– Мне без сахара.
– Я уже знаю.
Она приготовила ему чашку.
С молоком, но без сахара. Крепкую. Горькую. С дымной пенкой у края, которую удалось взбить деревянным венчиком. Неровно, некрасиво, но почти.
Когда она поставила чашку перед ним, Каэль не сразу взял.
– Вы повесили вывеску? – спросил он.
– Старую сняла утром.
– Новую?
– Ещё нет.
– Как назовёте?
Вера посмотрела в окно.
Снаружи начинался снег. Дорога уходила к крепости, дальше – к Мёртвым землям. Люди сидели за столами, потому что за стенами было холодно, страшно и далеко до рассвета.
– Кофейня у Пепельной дороги, – сказала она.
Каэль поднял чашку.
– Никто не знает, что такое кофейня.
– Узнают.
Он сделал глоток.
– Узнают, – согласился он.