Маргарита Кирова – Кофейня на краю пустоши (страница 22)
– У нас мужчины обычно так не делают.
– А что делают?
– Дарят нож. Или козу. Иногда чинят крышу.
– Очень романтично.
– Это не про романтику.
Вера взяла тряпку и начала стирать с края стойки невидимое пятно.
– Конечно нет.
Снаружи, далеко у крепости, ударил колокол.
Один раз.
Лисса побледнела.
Бран встал.
– Что это?
– Стена, – сказал он. – Что-то подошло к стене.
Вера глянула на дверь.
На засов.
На доску с правилами.
И впервые подумала, что Каэль, возможно, написал шестое правило не для клиентов.
Для неё.
Глава 7. Голос за дверью
Ночью трактир не спал.
Он скрипел, дышал щелями, вздрагивал ставнями и ворчал старым деревом, будто ему снился сон о прежних хозяевах. Вера лежала на узкой кровати в комнате наверху и слушала, как дом привыкает к тому, что в нём снова кто-то живёт.
Пахло дымом.
Не уютным дымом из рекламной картинки, где толстая свеча, шерстяные носки и чашка какао. Настоящим. Горьким. Въевшимся в волосы, одежду, кожу. От очага, который тянул плохо. От трубы, которую надо было чистить ещё до рождения Веры. От печи, где дрова иногда шипели, потому что всё вокруг было сырым.
Она повернулась на бок.
Под щекой хрустнула солома в матрасе.
В её прежней жизни была кровать с ортопедическим основанием, купленным в кредит, и подушка, которую она выбирала сорок минут в магазине, пока консультант не начал ненавидеть её лично. Там были белые стены, маленькая кухня, холодильник, который гудел по ночам. Там были счета. Звонки. Письма с красными строками. Последний день кофейни.
И дверь.
Дверь, открывшаяся не туда.
Вера закрыла глаза крепче.
Не помогло.
Стоило темноте стать плотнее, и память начинала подсовывать ей не тот мир, который она потеряла, а тот, от которого пыталась не плакать. Мама на больничной кровати. Отец у окна, уже старый, хотя ему было всего шестьдесят. Бывший муж, собирающий вещи так аккуратно, будто уходил не от человека, а из арендованного офиса: «Вер, ты сильная. Ты справишься».
Сильная.
Самое удобное слово для тех, кто не хочет оставаться рядом.
Снизу послышался шорох.
Вера открыла глаза.
Застыла.
Шорох повторился. Тихий, протяжный. Как будто кто-то провёл ногтями по наружной двери.
Она села.
В комнате было холодно. Настолько, что дыхание выходило белым. Хотя очаг внизу ещё должен был держать тепло.
Опять.
Царапанье.
Раз.
Короткая тишина.
Два.
Вера спустила ноги на пол. Доски обожгли ступни холодом. Она нащупала сапоги, натянула шерстяную кофту поверх рубахи, взяла подсвечник. Пламя у свечи дрожало, хотя ветра в комнате не было.
На лестнице она остановилась.
Внизу у очага спала Лисса. Сай свернулся клубком на лавке рядом с ней, спрятав нос в подаренный платок. Бран ушёл ещё вечером, ворча, что старой кости лучше ломаться у себя.
Царапанье стало громче.
Теперь оно шло от двери.
Вера медленно спустилась.
Каждая ступень скрипела, словно хотела предупредить весь край о её глупости. Она поставила подсвечник на стойку, взяла кочергу.
Лисса проснулась мгновенно.
– Не открывайте, – прошептала она.
– Я и не собираюсь.
Сай сел, глаза огромные.
Снаружи кто-то тихо заплакал.
Вера сжала кочергу.
– Верочка...
Мир сорвался с места и ударил её в грудь.
Голос был мамин.
Не тот жалобный, чужой, что звучал прошлой ночью. Этот – настоящий. С хрипотцой после долгой болезни. С мягким выговором, когда мама уставала и начинала тянуть «о» чуть дольше. С той самой интонацией, которой она звала Веру из кухни:
«Верочка, чай остынет».
Вера ощутила, как пальцы немеют.
Лисса встала.
– Не слушайте.