Маргарита Кирова – Кафедра ментальной лингвистики: Смерть между строк (страница 4)

Мира Лорен, сидевшая по другую сторону стойки, не подняла глаз от карточек выдачи.

– Воспоминание можешь оставить. Оно у тебя всё равно унылое.

– Ты не знаешь моего первого поцелуя.

– Я знаю тебя. Этого достаточно.

Лира хотела возразить, но передумала. Первый поцелуй действительно был унылым: сын аптекаря, дождь, запах мокрой шерсти от его плаща и фраза «ты странная, но вблизи ничего». В пятнадцать лет это казалось трагедией. Теперь – плохой редактурой.

Читальный зал жил своей послеобеденной жизнью. Под высоким потолком плавали световые сферы, настроенные на мягкий золотистый режим. За длинными столами сидели студенты всех факультетов. Боевики, всё ещё пахнущие тренировочным потом и металлом, зубрили ударные формулы. Алхимики спорили над пятнами на пергаменте. Прорицатели сидели с закрытыми глазами, делая вид, что видят будущее, хотя чаще просто спали.

За стойкой пахло пылью, чернилами и кофе из автомата возле северной стены. Кофе был настолько плох, что студенты покупали его не ради вкуса, а как наказание за слабость.

– Декан сильно орал? – спросила Мира.

– Нет. Это хуже. Он говорил тихо и называл меня «Лира».

Мира поморщилась.

– Соболезную.

– Сказал, что мой дар требует дисциплины.

– Они всегда так говорят, когда хотят, чтобы ты перестала быть полезной не по расписанию.

Лира поблагодарила её взглядом. Мира умела одним предложением вытащить занозу из чужой гордости. Невысокая, круглолицая, с вечным карандашом в волосах и памятью на все долги Академии, она работала в библиотеке с первого курса. Официально – помощницей каталогизатора. Неофициально – человеком, без которого половина студентов не нашла бы собственные учебники, а половина преподавателей – собственные оправдания.

– Тебя спрашивал Рейнар, – сказала Мира.

Перо в руке Лиры замерло.

– Когда?

– Час назад. Вернее, не спрашивал. Подошёл, посмотрел на журнал практик и сказал: «Вейл сегодня дежурит?» У него, видимо, это светская беседа.

– И что ты сказала?

– Что ты после выговора, скорее всего, будешь сидеть здесь и считать чужие ошибки, потому что у судьбы скверное чувство юмора.

– Мира.

– Я сказала «да». Но подумала именно это.

Лира отложила счёт за занавеси и потянула к себе стопку тренировочных скриптов младших курсов. Работа была простой: проверить, не убьёт ли студенческая формула самого студента, соседа, преподавателя или невиновную мебель.

В идеальном мире этим занимались бы наставники. В реальном наставники называли это «развитием ответственности у старших студентов».

Первый скрипт был скучным. Второй – опасным. Третий пытался вызвать светляка, но при должной интонации мог открыть маленькую щель в потолке. Лира поставила жирную пометку: «Не произносить в помещении. Лучше вообще не произносить».

К вечеру зал потемнел. Световые сферы перешли в холодный режим. Под окнами проступили синие защитные линии. Дождь стучал по стеклу так мелко, будто кто-то снаружи проверял, пустят ли его внутрь.

Лира уже почти забыла о Рейнаре, когда в каталоге шевельнулась одна карточка.

Бумажные каталоги в Академии держали не из любви к старине. Пергамент труднее взломать, если он связан с правильным шкафом, кровью трёх библиотекарей и проклятием против тех, кто возвращает книги с загнутыми углами. Каждая выдача оставляла след: имя, курс, допуск, время, состояние книги.

Карточка выдвинулась из ящика на толщину ногтя.

Лира заметила это краем глаза. Обычный студент не заметил бы. Мира заметила бы тоже, но она ушла относить редкие атласы на второй ярус.

Лира вытащила карточку.

Учебник боевых формул. Третий расширенный курс. Старое издание, не выдаётся без разрешения наставника. Последний запрос – вчера, 23:41.

Имя получателя было затёрто.

Не вымарано. Не соскоблено. Именно затёрто из структуры записи, словно кто-то убедил карточку, что имени там никогда не было.

По спине прошёл холод.

Она достала тонкую проверочную пластину и провела по краю карточки. На меди выступила бледная вязь: остаточный след допуска. Факультет боевой магии. Старший курс.

Таких студентов было девятнадцать.

Нет, восемнадцать. Один с утра лежал в лазарете после ожога брови и вряд ли ночью запрашивал редкие учебники.

Лира уже собиралась позвать Миру, когда у стойки остановился кто-то высокий.

Она подняла голову.

Каэль Рейнар положил перед ней стопку манускриптов, перевязанных чёрной лентой с печатью закрытого хранилища.

– Вернуть без задержки, – сказал он.

Голос не поднялся выше библиотечного шёпота, но сразу занял место в воздухе. Люди рядом стали говорить тише. Лира решила, что это тоже вид магии. Самый раздражающий.

– У нас есть специальная корзина для возврата, профессор.

– Я видел. В ней лежит трактат о зеркальных проклятиях рядом с мокрым плащом.

– Плащ без допуска к закрытому хранилищу. Думаю, трактат справится.

Он встретил её взгляд.

Сегодня на нём был тот же тёмный сюртук, только ворот расстёгнут, а под глазами лежала тень бессонной ночи. В руке, понятно, чашка кофе. Пахло от неё так, словно кто-то сварил латынь, злость и обугленные зёрна.

– Вам не запретили доступ к библиотечным контурам после утреннего выступления? – спросил он.

– Пока нет. Но день ещё не кончился.

– Жаль.

– Вам жаль, что не кончился день, или что мне не запретили доступ?

– Мне жаль, что запреты в этой Академии всегда опаздывают.

Лира улыбнулась не потому, что было смешно. Иначе она сказала бы что-то, за что счёт за занавеси показался бы мелочью.

– Тогда подайте предложение в ректорат. «О предварительном запрете Лиры Вейл на всё, что она может сделать до того, как сделает».

– Длинно.

– Могу сократить. «Запретить Вейл».

Он отпил кофе.

– Уже лучше.

Мира, вернувшаяся со второго яруса, застыла в проходе со стопкой атласов и выражением лица человека, который увидел редкого хищника у кормушки.

Каэль заметил карточку под рукой Лиры.

– Что это?

Она почти накрыла её ладонью. Почти. Но это выглядело бы виновато, а виноватой она сегодня уже была официально.

– Каталожная запись.

– С затёртым получателем.