Маргарита Дюжева – Зачем нам любовь. Том 2 (страница 40)

Столько людей, что перед глазами все расплывалось. Я чувствовала себя потерянной, несчастной и бесконечно одинокой. Хотелось спрятаться далеко, далеко, где никто и никогда не найдет. Но разве это выход?

Я обещала себе быть сильной. Значит, буду. Но как же сложно, кто бы знал…

— Сень!

Услышав голос Марата, я невольно прибавила шага, как будто пыталась от него убежать. Потом остановилась.

Нет смысла бежать. Еще никому не удавалось скрыться от самого себя. Я обернулась к мужу, и он тут же налетел на меня, словно ураган. Стиснул в объятиях, так сильно что чуть слезы из глаз не брызнули.

— Ну наконец-таки! Вернулась! — улыбка от уха до уха. Весь из себя такой радостный и беспечный. Рубаха парень, который счастлив от того, что видит свою единственную и неповторимую.

Но глаза…

В глазах я видела правду.

Марату было ни черта не смешно и не весело. Он был нервный, как вулкан на грани извержения, и всеми силами пытался это скрыть.

— Как у тебя дела?

— Ты же знаешь. Лучше всех, — показал два больших пальца, а я почувствовала, как горечь на языке становится все сильнее.

Он решил врать.

Решил стать одним из тех, кто проводят ночь с другой девушкой, а потом приходят домой и как ни в чем не бывало, теми же самыми руками хватает другую. Уверенные в том, что ничего страшного не произошло. Что им можно.

Горечь смешивалась с разочарованием.

А я ведь думала, что мы особенные. Что нас это не коснется. Что мы столько всего преодолели, прошли путь от фикции до чего-то настоящего и не станем размениваться на банальные измены и предательства. Думала, что мы семья.

— Ты чего какая? — Ремизов напряженно всматривался в мою физиономию.

А я только пожала плечами и сказала:

— Все в порядке. Меня просто укачало в самолете. Хочу лечь.

Меня и правда тошнило. Только причина не в морской болезни, а в том, что рядом со мной стоял человек, старательно делающий вид, что все хорошо. Хотя ни черта хорошего не было!

Все плохо. Все так плохо, что прямо сейчас по кускам отмирала моя душа.

— Поехали. — он забрал у меня чемодан и взял за руку. — какие холодные пальцы.

Ремизов сплел их со своими в тщетной попытке согреть, не догадываясь о том, какая ледяная корка расползалась у меня внутри.

Мы приехали домой и весь оставшийся вечер Марат суетился возле меня, окружая заботой и вниманием. И от этого становилось еще хуже. Я понимала, что он чувствовал себя виноватым, и вот так пытался избавиться от этого раздражающего чувства. Хотел убедить самого себя, что все хорошо, что он молодец. Что раз он так старается, то остальные проступки можно считать несущественными.

Мне отчаянно хотелось поставить точку в этом фарсе, но я не могла заставить себя заговорить. Потому что обратно пути не будет. Как только я открою рот, и признаюсь в том, что все знаю, наша семья перестанет существовать.

И это пугало меня просто до одури.

Ни черта я не сильная. Вообще нет. Ни капли.

Вечером я соврала, что у меня болит голова. Хотя почему соврала? Она действительно раскалывалась от пульсирующей боли, как и мое бедное, потрепанное предательством сердце.

Ремизов, как всегда прекрасно сыграл роль внимательного заботливого мужа — принес таблетку и стакан воды, наивно полагая, что это меня спасет.

Ничего уже не спасет. Ни меня. Ни нас.

Когда легли спать, он привычно подтянул меня к себе, придавил сверху тяжелой рукой и всю ночь, стоило только пошевелиться, просыпался и спрашивал:

— Ты куда?

Чувствовал, что мы стремительно несемся к пропасти, хотя я молчала.

Утром его присутствие стало просто невыносимым. Я не могла сидеть напротив него за завтраком — в рот кусок не лез, потом что в голове непрерывно звучали слова Альбины: поиграет в семью и заскучает и вернется к той, которую любит…

— Есь, с тобой точно все в порядке? — встревоженно спросил Марат, когда мы приехали на работу.

— Все отлично, — я потянула ручку дверцы, но та была заблокирована, — открой.

— Ты ведь врешь?

Кто еще из нас врет…

Я проглотила горький ком, и с трудом обернулась к мужу:

— Почему ты так решил?

— Ты вернулась какая-то странная.

Это ты странный, если на полном серьезе думаешь, что после предательства ничего не изменится.

После него меняется все. Рушится до основания, рвется в лохмотья, обсыпается обугленным крошевом.

Я посмотрела ему в глаза, задержавшись взглядом чуть дольше чем было нужно и натянуто улыбнулась:

— Я не могу отвлечься от мыслей о матери.

— Если что-то тебя тревожит — просто расскажи.

Не переживай, любимый. Расскажу любимый. Просто мне нужно еще чуть-чуть времени, чтобы собраться силами и разрубить этот узел.

— Обязательно.

Он все-таки выпусти меня из машины и следом вышел сам. Без слов нашел мою руку и повел меня ко входу, как будто я была маленькая девочка, которая непременно заблудится, если ее оставить без присмотра.

Я не сопротивлялась. Может быть, потому что не осталось сил на то, чтобы вырываться, а может, просто хотелось напоследок еще раз почувствовать его тепло.

У самых дверей он поцеловал меня, наплевав на посторонних и нехотя отпустил:

— В обед встретимся?

— Непременно.

А дальше начался мой первый трудовой день после долгого перерыва.

Седов, с которым мы столкнулись в лифте, скользнул по мне хмурым настороженным взглядом и только спросил:

— Как мама?

А Елена Алексеевна и Людмилка встретили меня с нескрываемой радостью и облегчением:

— Ну, наконец-таки! У нас аврал! — тут же на моем столе выросла стопка цветных папок и словно из ниоткуда возник список срочных дел, — Давай, Есения, впрягайся.

Кто бы знал, с какой рвением я это сделала. Впряглась по полной, чтобы ни о чем не думать, не мучить себя образами предателей, слившихся в одно пламенное целое.

Вроде помогало, но слабо.

Раньше работа была единственным, что хоть как-то могла меня отвлечь от сердечных проблем, а теперь и ей не удавалось полностью завладеть моим вниманием.

Мне было плохо.

Я работала, как сумасшедшая, проявляя просто бешеную продуктивность, но на деле во мне каждую секунду что-то умирало. Появлялась еще одна кровоточащая трещина, откалывался еще один отмерший кусок.

В глазах то и дело щипало от подкатывающих слез, а руки, привычно порхающие над клавиатурой, едва заметно тряслись.

Я была на грани. Балансировала из последних сил, пока в какой-то момент не поняла, что больше не могу.

Все. Хватит.