Маргарита Дюжева – Зачем нам любовь. Том 2 (страница 31)

И уж никак не ожидал, что это будет воспринято, как нечто большее. Поэтому, когда Аля открыла мне в коротком белом прозрачном пеньюаре, едва прикрывавшим задницу, облаченную в кружевные стринги, мягко говоря, растерялся.

Да что там растерял. Офигел так, что встал как вкопанный, уставившись на все это воздушное великолепие. Только моргать мог, да кадыком нелепо дергать, потому что слова напрочь вылетели из головы. Кроме одного.

Лох.

Хронический и неизлечимый лошара.

Альбина мое растерянное молчание восприняла иначе. Решила, что я сражен ее неземной красотой и, кокетливо накручивая прядь волос на палец, повернулась вокруг свей оси:

— Нравится?

— Это что? — я наконец вспомнил, как пользоваться голосовым аппаратом.

Она потупила взор, сцепила руки за спиной, отчего ткань на груди натянулась еще сильнее, не оставив места для фантазий, и покачивая бедрами подступила ближе:

— Я соскучилась

Ну точно лох.

— Давай-ка поговорим, Алечка, — я содрал с вешалки первую попавшуюся куртку, накинул ей на плечи, потом схватил за руку и протащил в комнату.

— Марат! — испуганно пискнула она, не ожидав такой реакции, — ты чего?

— Я чего? — подтолкнул ее к дивану, вынуждая сесть, — Аль, ты серьезно? Встречаешь меня в трусах и бусах, а потом делаешь квадратные глаза и спрашиваешь, чего это я?

— Я думала ты тоже соскучился, — она закусила нижнюю губу и посмотрела на меня снизу вверх. Тем самым беспомощно-покорным взглядом, от которого у мужиков обычно мозги набекрень сползают.

— Аля, ку-ку, — я пощелкал пальцами у нее перед носом, заставляя снять эту томную маску, — я женат.

— Не по-настоящему.

— По-настоящему. У меня есть жена, у нас с ней все хорошо, и единственная причина, по которой я оказался здесь — это желание задать вопрос. Зачем ты лезешь к Есении? Что это за игры такие убогие?

— Это не игры, — она обиженно задрожала губами, — неужели ты не понимаешь.

— Знаешь что? Завязывай со всей этой ерундой.

— Я не могу, — она бросилась мне на шею, так стремительно, что я опешил, — просто не могу и все! Так скучаю по тебе, что схожу с ума. Люблю тебя… как же сильно я люблю тебя. Ты даже не представляешь! Люблю.

Я только успевал отворачиваться, в тщетной попытке уклониться от жадных губ. Они были везде, беспорядочно покрывая лицо поцелуями.

— Аля… Аль…

— Давай забудем обо всем, что было, и начнем заново, — как умалишенная шептала она, ухватившись за ремень брюк. Принялась дергать за него, стремясь расстегнуть пряжку, — сделаем вид, что не было этих месяцев. Давай…

— Альбина! Твою мать! — я встряхнул ее так, что она дернулась словно кукла, подняла на меня дурной и в то же время испуганный взгляд и замерла, — уймись!

Аля замотала головой, отказываясь слушать:

— Ты не понимаешь, Марат. Это ошибка. Все это… Твой фиктивный брак, жена твоя ненужная…

— Нужная, Аля. Нужная!

— Ты ошибаешься. Я не знаю, что она сделала, чем приворожила, но это неправильно. Может подмешивает тебе что-то в еду, может, к бабке какой-нибудь обращалась…

В этот момент она выглядела, как одержимая. Что-то бормотала, а в глазах ненормальный блеск.

— Послушай себя, — я снова встряхнул ее, в этот раз чуточку мягче, — Какие бабки? Какое подмешивает? Ты о чем вообще сейчас говоришь?

— Она как-то заставила тебя. Ты бы сам никогда не отказался от меня, от нас. Я знаю… — ее лицо внезапно просияло, словно прямо сейчас, в этот самый момент на нее снизошло озарения, — у вас ведь какой-то договор, да? Какое-то взаимовыгодное сотрудничество, о котором ты мне не рассказывал? Тебе это просто выгодно? Поэтому ты с ней? Все тот же фиктивный брак, только причины другие. Да?

— Нет.

— Ты просто не хочешь мне рассказывать… — Аля быстро закивала в подтверждение своей собственной догадки, — не переживай. Я ничего никому не скажу. Ты можешь мне полностью довериться.

Я тяжко вздохнул, поймал ее взгляд и чуть ли не по слогам произнес:

— Аля, хватит. Я тебе уже говорил это раньше, повторю и сейчас. Между нами все кончено.

— «Между нами» это — между тобой и Есенией? — упрямо уточнила она.

Я с трудом подавил раздражение, которое в последнее время все чаще и чаще поднималось в присутствии Альбины.

— Не строй из себя дурочку. Тебе не идет. Между нами — это между мной и тобой. Все, понимаешь? Все! Никаких тайных встреч, переписок, вот этого вот всего, — кивком указал на топорщащуюся под белым кружевом пеньюара грудь, — мне это неинтересно и ненужно. У меня семья, которой я дорожу. Жена, которую я…

— Замолчи! — взвизгнула она и принялась вырываться из моих рук, — слышишь? Замолчи! Не смей говорить такие слова в моем присутствии.

Я отпустил, за что тут же поплатился, потому что стоило только Альбине оказаться на свободе, как она снова бросилась мне на шею. Обвила ее холодными руками, словно ядовитый плющ, уткнулась лицом в грудь и зарыдала.

От ненужных слез раздражение стало еще сильнее.

Я никак не мог понять для чего все это. Точки расставлены, все варианты озвучены. Зачем нужны вот эти нелепые манипуляции и попытки сыграть на жалости?

— Я, пожалуй, пойду.

Чужие руки вцепились еще сильнее, как будто Альбина и правда считала, что удержит меня силой.

— В дальнейшем, пожалуйста, не делай так больше. Не надо подходить к моей жене с нелепыми просьбами и передачками, в надежде что это спровоцирует скандал и рассорит нас. Вообще к ней не суйся. Табу.

Ее возмущенно всхлипнула, а я с запоздалым удивлением понял, что она и правда рассчитывала на скандал. На то, что Есения психанет, устроит мне разнос, мы поругаемся, и тогда я в поисках утешения побегу к нежной всепрощающей Алечке.

Это никак не вязалось с тем образом бедной девочки, который жил у меня в голове. Когнитивный диссонанс, от которого с трудом скрипели шестеренки, и привычная картина мира покрывалась трещинами.

А ведь раньше я и мысли не допускал, что такое могло быть. Отмахивался от Сенькиных слов, убежденный в собственной правоте.

Реально лох. Это странное открытие занозой поселилось под сердцем.

Я вдруг посмотрел на Альбину не как на добрую, нежную девушку, которую я бессовестно бросил после того, как клялся любить всю жизнь, а как на незнакомого человека. Настолько незнакомого, что я не понимал, что творилось у него в голове.

Не чувствуя моего отклика, поддержки и желания утешить, она перестала всхлипывать. Чуть отстранилась и, не убирая рук с моей шеи, подняла зареванный взгляд.

Я почему-то подумал, что она очень красиво плачет. С крупными слезами, капающими с длинных ресниц, без покрасневшего носа и пятен под глазами. Хоть на картину отправляй.

Когда Сенька плакала после больницы, там было горе в каждом всхлипе. Отчаяние и боль. Там не было мыслей о том, как бы удержать лицо и быть эффектной, там были чувства, как на ладони. Ей было все равно пожалеют ее или нет, понравится она или нет, достаточно ли эстетично выглядит ее беда. Она просто переживала это, как могла.

А здесь… Здесь была картинка, предназначенная для лохов. Вернее, для одного единственного лоха.

— Я надеюсь, ты меня услышала, — я отцепил от себя худые руки и отступил на шаг.

Очень хотелось уйти. Мне не хватало воздуха в этом помещении. Здесь не было для меня места.

Она закусила дрожавшую губу, взглядом умоляя о чем-то, но я остался глух к этим мольбам. Внутри — пусто. Мое сердце было не здесь, не с ней.

И Альбина прочитала это в моих глазах

— Неужели ты и правда разлюбил меня? После всего, что между нами было.

— Так бывает. Прости.

— И когда только успел? Вы женаты всего пять месяцев. А мы до этого три года были вместе. Куда делась эта твоя любовь?

— Я не знаю, Аль. Просто ушла.

— Так не бывает, — упрямо повторила она, — любил, любил, а потом хоп и все! Эта твоя Есения точно что-то сделала с тобой!

— Она ничего не делала. Она просто…настоящая.

Альбина вздрогнула от этих слов, а потом гневно прошипела: