Маргарита Богуславская – Сосед сверху (страница 9)

Совсем как у неё.

Глава 5. Случайность у мусорных баков

В час ночи в Цюрихе тихо.

Не та тишина, которая бывает днём, когда город просто занят своими делами – шуршит шинами, гремит трамваями, гудит голосами. А настоящая, глубокая, почти осязаемая – когда стихают машины, закрываются кафе, и даже река Лиммат течёт как будто медленнее, чтобы не шуметь. Тишина, в которой слышно собственное сердцебиение. Или чужое – если прислушаться.

Киан любил это время.

Не потому, что оно приносило покой. Покой ему был незнаком. Он любил его за честность. В час ночи город снимал маски. Здания переставали притворяться важными. Фонари горели вполнакала, признавая своё бессилие перед темнотой. Люди, которые ещё не спали, были настоящими – уставшими, одинокими, без защиты дневного света.

Таким, как он сам.

Он стоял на лестничной клетке с мусорным пакетом в руке. Пакет был тяжёлым – остатки недельной жизни: три пустые банки из-под томатной пасты, кофейная гуща, смятые газеты, которые он так и не прочитал, и кожура от двух мандаринов, купленных неизвестно зачем. Обычно он выносил мусор по утрам, но сегодня задержался на студии.

Задержался – мягко сказано.

Он просидел в кресле звукорежиссёра два лишних часа после того, как закончил работу. Лукас ушёл в одиннадцать, хлопнув дверью и крикнув: «Не сиди тут до утра, призраки в консолях живут!» Киан остался. Смотрел на экран, где замерла волна звука – ровная, прилизанная, идеальная. Трек, который он свёл для местной группы, звучал идеально. Слишком идеально. Как пластиковая ёлка – правильная, но без жизни.

Он выключил мониторы, надел куртку и поехал домой.

В автобусе была только одна пассажирка – пожилая женщина с тележкой для покупок. Она спала, уронив голову на плечо, и тихо похрапывала. Киан смотрел на неё и завидовал. Она умела спать там, где придётся. Он не мог уснуть даже в собственной постели.

Дома он долго сидел за кухонным столом, смотрел на плитку шоколада, которая всё ещё лежала на том же месте – оранжевая обёртка, немного помятая, с пятном от кофе на уголке. Он брал её в руки три раза за этот вечер. Каждый раз клал обратно.

Потом встал, собрал мусор и вышел.

Он спустился на первый этаж, толкнул плечом тяжёлую дверь подъезда – та всегда поддавалась с неохотой, будто дом не хотел выпускать своих жильцов наружу – и вышел во двор.

Двор был маленьким, зажатым между старыми домами, с одним фонарём, который горел вполнакала, отбрасывая жёлтый круг на мокрый асфальт. Дождь недавно кончился, но воздух ещё пах влажным бетоном и осенью. У стены стояли два мусорных бака – зелёный и синий, оба с облупившейся краской. Между ними, на асфальте, блестела лужа, в которой отражался фонарь.

Возле баков кто-то стоял.

Киан замер на полпути.

Сердце сделало лишний удар. Потом ещё один.

Эльза.

Она была в длинном сером пальто, накинутом поверх домашнего платья – синего, в мелкий цветочек, такого же, как её халат, но более лёгкого. На ногах – те самые тапки, о которых говорил Шмидт: пушистые, светло-голубые, с помпонами, похожие на двух зайцев, прилипших к её ступням. Волосы распущены, падают на плечи мягкими волнами. Она стояла боком, и в свете фонаря Киан видел профиль – тонкий нос, приоткрытые губы, линию подбородка с той самой ямочкой.

В руках она держала папку с бумагами. Потрёпанную, картонную, когда-то синюю, а теперь выцветшую до неопределённого серого. Перевязанную резинкой – старой, растянутой, которая вот-вот лопнет. Исписанные листы торчали из папки со всех сторон, как осенние листья из кучи, которую ветер разметал.

Она не заметила его сразу.

Стояла, смотрела на синий бак и явно о чём-то думала – не о мусоре, нет. О чём-то своём, далёком, от чего глаза стали чуть влажными, а губы – чуть более сжатыми, чем обычно. Папку она прижимала к груди так, будто боялась, что кто-то отнимет. Будто внутри не бумага, а что-то живое.

Киану захотелось развернуться и уйти.

Правда. Сильное, почти физическое желание – сделать шаг назад, подняться к себе, выкинуть пакет утром, сделать вид, что он ничего не видел. Не потому, что он боялся её. А потому, что в этом дворе, при этом тусклом свете, она выглядела слишком… настоящей. Слишком открытой. Слишком уязвимой.

А он не умел быть рядом с уязвимыми.

Но ноги не слушались.

Он сделал шаг. Второй. Кроссовки скрипнули по мокрому асфальту. Пакет зашуршал в руке.

Эльза обернулась.

Их взгляды встретились при тусклом свете фонаря. Жёлтый свет упал на её лицо, высветив тени под глазами – такие же, как у него. Никто не улыбнулся. Никто не сказал «доброй ночи». Они стояли друг напротив друга – двое невыспавшихся людей с мусором и папками, и тишина двора вдруг стала плотной, как вата, которой затыкают уши от громких звуков.

– Вы тоже мусор? – спросил Киан.

Глупо. Он сразу понял, что глупо. Слова вылетели сами, без контроля, как защитная реакция – сказать что угодно, лишь бы не молчать, лишь бы не дать тишине стать ещё тяжелее.

Эльза не улыбнулась. Но и не нахмурилась. Она смотрела на него ровно, с той спокойной усталостью, которая бывает у людей, которых уже ничем не удивить.

– Я тоже мусор, – ответила она ровно. Пауза. – И нотами засиделась. Завтра выходной, можно не вставать рано.

Она кивнула на свой пакет – маленький, белый, почти пустой, явно из-под чего-то лёгкого. Потом перевела взгляд на его огромный чёрный мешок, раздутый от содержимого, и чуть приподняла бровь. В этом движении было что-то от учительницы, проверяющей домашнее задание.

– У вас там труп?

– Только остатки совести, – ответил Киан.

Она не засмеялась. Но уголки её губ дрогнули – чуть-чуть, на долю секунды. Может быть, ему показалось.

Он подошёл к синему баку, с усилием поднял тяжёлую металлическую крышку – та противно скрипнула, как живое существо – и закинул пакет внутрь. Грохот расколол ночную тишину, отразился от стен двора и ушёл куда-то вверх, к тёмным окнам. Где-то на верхних этажах залаяла собака – маленькая, истеричная, явно мопс или кто-то подобный.

Эльза сделала то же самое – аккуратно, почти бесшумно, будто извиняясь перед баком за беспокойство. Её пакет шлёпнулся на дно с лёгким шелестом.

Они оказались рядом. Метр между ними. Может, полтора.

И тут Киан заметил.

На верхнем листе, который торчал из её папки – вылез наружу, как язык дразнящегося ребёнка – были ноты. Не печатные, не из учебника, не те, что продаются в музыкальных магазинах на Банхофштрассе. Написанные от руки. Неровные строчки, с наклоном то вправо, то влево, будто писавший торопился или сомневался. Зачёркнутые такты – жирные, нервные линии, перечёркивающие целые куски. Пометки на полях: маленькие знаки вопроса, восклицания, какие-то буквы, смысла которых он не понял.

И слова.

Какие-то слова, которых он не успел прочесть – только краем глаза зацепился за «ночь» и «тишина», – потому что Эльза заметила его взгляд и инстинктивно прижала папку к себе крепче. Резинка жалобно скрипнула. Листы зашелестели, прячась друг за друга.

– Это ваше? – спросил Киан.

И тут же понял, что вопрос прозвучал не так, как он хотел. В голосе прозвучало то, чего он не хотел – издёвка. Лёгкая, колючая, привычная. Та интонация, которой он пользовался на студии, когда говорил с зазнавшимися музыкантами: «Это ваше? Серьёзно?»

Эльза подняла голову. Посмотрела на него в упор. В её глазах не было злости – только холодная, спокойная оценка. Она видела его насквозь. И это было страшнее любых криков.

– Вы серьёзно сочиняете? – продолжил Киан, и теперь в его голосе не осталось сомнений – он издевался.

Не со зла. Просто так было легче. Легче спрятаться за насмешкой, чем признать, что ему интересно. Легче сделать вид, что его задевает её творчество, чем признаться, что он хочет заглянуть в эту папку. Легче быть циником, чем человеком, которому что-то нужно от другого человека.

Она молчала три секунды. Может быть, пять. Считала про себя, как перед тем, как сказать что-то важное.

Потом ответила. Негромко, без злости, но с такой спокойной уверенностью, что у него что-то кольнуло под ложечкой. Словно она положила руку ему на грудь и мягко, но сильно надавила.

– А вы серьёзно разучились слушать?

Он открыл рот. Закрыл.

Слова кончились. В голове стало пусто – как в квартире после переезда, когда уже вынесли мебель, но ещё не привезли новую.

– Я работаю звукорежиссёром, – сказал он наконец. Голос прозвучал глухо, даже для самого себя. – Я слушаю двадцать четыре часа в сутки. Это моя работа.

– Работать и слушать – разные вещи, – ответила Эльза.

Она не повышала голос. Не жестикулировала. Стояла прямо, прижимая папку к груди, и говорила так, будто объясняла прописную истину нерадивому ученику.

– Вы слушаете громкость, частоты, шумы. Вы слышите, где гитара фальшивит, а где барабанщик спешит. Вы слышите ошибки. Но то, что внутри – не слышите. Иначе вы бы уже поняли, что мои гаммы по вечерам – это не месть. И каблуки в шесть утра – не злоба. Иначе вы бы не купили беруши. Вы бы купили… не знаю. Цветы. Или просто постучали бы в дверь.

Она поправила папку под мышкой. Резинка натянулась, но не лопнула.

– Это просто жизнь, господин звукорежиссёр. Такая, какая есть. Неидеальная. Громкая. Иногда фальшивая. Но живая.

Киан молчал.

Он смотрел на её лицо при тусклом свете – без макияжа, без защиты, без учительской маски, которую она надевает каждое утро перед выходом в школу. И видел там усталость. И боль. И что-то ещё, что он не умел называть. Что-то, что пряталось в папке с нотами, в её песнях во время мытья посуды, в гаммах, которые она играла, чтобы не сойти с ума.