Маргарита Богуславская – Сосед сверху (страница 11)

Эльза замерла.

Он никогда не играл на гитаре. Только барабаны. Только запись.

Но этот звук был живым.

Она закрыла глаза и улыбнулась в темноту.

– Ты тоже не спишь, сосед, – прошептала она.

Снизу – тишина.

Но ей показалось – или где-то там, в сорок седьмой, кто-то улыбнулся в ответ?

А в квартире этажом ниже Киан сидел на краю кровати с гитарой в руках.

Старой, пыльной, которую он не брал в руки два года – с тех пор, как порвал связки на левом запястье. Гитара была настроена кое-как, струны резали пальцы, но он провёл по ним один раз – тихо, почти беззвучно – и замер.

Он не знал, зачем достал её из шкафа. Не знал, зачем провёл пальцами по струнам. Может быть, потому, что она сказала «разучились слушать». Может быть, потому, что её папка с нотами была полна жизни, а его жизнь была пуста.

Он положил гитару обратно в шкаф, закрыл дверцу и лёг в постель.

Потолок смотрел на него семнадцатью трещинами.

Киан закрыл глаза.

И впервые за долгое время ему приснился сон. Не чёрная пустота, не обрывки звуков. А женщина в сером пальто, которая стоит у мусорных баков и прижимает к груди папку с нотами.

Она улыбается.

И он улыбается в ответ.

Глава 6. Стена рухнула (подслушанное)

Киан вернулся домой в половине третьего.

Студийная смена затянулась – клиент, молодой рэпер с золотой цепью и полным отсутствием чувства ритма, никак не мог выбрать между двумя вариантами сведения. Разница была на уровне одного децибела на средней частоте – разница, которую не услышал бы даже слон, поставленный между мониторами. Но клиент слушал, морщил лоб, крутил головой и говорил: «Знаешь, брат, в первом варианте как-то больше энергии».

Во втором варианте было ровно столько же энергии. Потому что Киан просто скопировал первый вариант и чуть-чуть приподнял «верхнюю середину» на полтора децибела. Это был трюк, которому его научил Лукас: «Если клиент не может выбрать, дай ему иллюзию выбора. Скопируй проект, измени что-нибудь незаметное, назови Version два. В девяти случаях из десяти он выберет второй, потому что люди верят, что новое – лучше».

Киан терпеливо крутил ручки, улыбался, кивал и мечтал только об одном: упасть лицом в подушку и не просыпаться до обеда. В три часа дня. Или в четыре. Или вообще до понедельника.

Рэпер наконец выбрал Version два, похлопал Киана по плечу, сказал «ты красавчик, брат» и ушёл, оставив после себя запах дорогого парфюма и дешёвого самолюбования. Киан выключил мониторы, посидел в тишине минуту, собрал вещи.

В кармане куртки лежала плитка шоколада – та самая, с лесными орехами, которую он купил четыре дня назад и так и не отдал. Она перекочевала из кармана домашних джинсов в карман куртки, из куртки – на стол, со стола – обратно в куртку. Он носил её с собой как талисман. Или как доказательство того, что он способен на поступок, который так и не совершил.

Он вышел со студии, сел в ночной автобус. В салоне было пусто – только двое парней на заднем сиденье, тихо переговаривавшихся по-итальянски, и женщина с тележкой, которая спала, уронив голову на плечо. Киан смотрел в окно на проплывающий мимо Цюрих – витрины, фонари, мокрый асфальт – и думал о ней.

Думал о том, как она стояла у мусорных баков. Как прижимала папку с нотами к груди. Как сказала: «Если не писать, я сойду с ума». Как назвала его «господин звукорежиссёр» – с лёгкой издевкой, но без злости.

Он думал об этом весь вечер на студии, между нажатиями кнопок и кручениями ручек. Мысль о ней сидела в голове как заноза – не больно, но заметно. И теперь, в автобусе, он наконец позволил себе признаться: она ему интересна. Не как соседка, с которой нужно заключить перемирие. Не как учительница, которая играет гаммы по вечерам. А как человек. Как женщина, которая поёт свои песни в три часа ночи, когда думает, что никто не слышит.

Дома он выложил шоколад на стол, посмотрел на него, убрал в ящик. Тот самый ящик, где лежали старые счета, пара ручек без колпачков и стикеры. Жёлтые стикеры, которые он купил в мигрантском магазинчике. Он открыл ящик, посмотрел на стопку, закрыл обратно.

Не сейчас.

Потом разделся, почистил зубы, выключил свет. Прошёл в спальню, лёг на кровать. Тело гудело от усталости – спина ныла, шея затекла от долгого сидения в наушниках, глаза щипало от экранов. Пальцы помнили клавиши пульта, уши всё ещё ловили призрачные шумы – кажется, у него начиналась профессиональная паранойя. Звукорежиссёры этим страдают: они продолжают слышать музыку даже в полной тишине. Она живёт в голове, крутится, требует внимания.

В комнате было темно и холодно. Батареи, как обычно, спали до восьми. Ночной Цюрих за окном светился оранжевым – фонари отражались в мокром асфальте, и этот свет пробивался сквозь тонкие занавески, рисуя на потолке дрожащие полосы, похожие на водную рябь.

Киан лёг на спину, закрыл глаза.

Он слышал всё. Гул холодильника из кухни – низкий, монотонный, на частоте примерно пятьдесят герц. Тиканье часов на стене – механических, старых, доставшихся от предыдущего жильца. Шум воды в трубах – кто-то наверху спустил воду в туалете. Скрип половиц в квартире Ханса – старик, наверное, не спал, пил чай и смотрел на фотографию Герты.

И вдруг сквозь всё это – голос.

Тихий. Неразборчивый. Он шёл сверху, сквозь бетонное перекрытие, и был таким далёким, что Киан сначала подумал: показалось. Профессиональная паранойя. Фантомный звук.

Он замер.

Голос повторился.

Эльза пела.

Негромко. Не для кого-то. Для себя. Она думала, что одна во всём доме, что в три часа ночи никто не услышит, как она выдыхает мелодию в пустоту своей кухни или спальни – Киан не мог понять, откуда именно шёл звук. Он был везде и нигде одновременно, как эхо в горах.

Он сел на кровати.

Сердце стукнуло раз, другой, третий – не от страха, от чего-то другого, чему он не знал названия. Это было похоже на то чувство, когда стоишь на краю обрыва и смотришь вниз – страшно и одновременно хочется прыгнуть.

Голос пробивался сквозь бетон, сквозь арматуру, сквозь все те преграды, которые Киан так ценил в этой квартире. Толщина перекрытия была тридцать сантиметров. Тридцать сантиметров бетона, который он считал надёжной защитой от мира. И вот этот бетон оказался бессилен.

И голос был другим. Не таким, как он ожидал.

Киан готовился услышать учительский голос – поставленный, громкий, чистый, как колокольчик. Такой голос бывает у тех, кто каждый день говорит с детьми: звонкий, уверенный, с привычкой тянуть гласные, чтобы все слышали с последней парты. Он думал, что услышит что-то правильное, академическое, с идеальным дыханием и выверенными интонациями.

Но это было не так.

Голос Эльзы оказался низким. Тёплым. С хрипотцой в самом конце фраз – такой, будто она курила когда-то, или плакала, или просто много пела в одиночестве, и голос устал, но не сдался. В нём не было выученной красоты. Не было блеска. Не было той отполированной гладкости, которой отличаются выпускники консерваторий. Была правда.

Грубая. Неровная. Настоящая.

Киан не мог разобрать слов. Только мелодию – плавную, грустную, с неожиданными переходами, которые не подчинялись никаким правилам. Она пела не так, как учат в консерваториях. Она пела так, как дышат – иногда глубоко, иногда поверхностно, иногда сбиваясь, когда воздух кончается слишком рано.

Мелодия поднималась вверх – осторожно, будто боялась спугнуть тишину, – а потом падала вниз, в низкий грудной регистр, где голос становился почти шёпотом. Там, внизу, были самые интересные ноты. Самые опасные. Самые честные.

Он замер на краю кровати, боясь пошевелиться.

Каждое движение могло создать шум – скрип пружин, стук ноги об пол, шорох одеяла. И тогда голос сверху замолкнет, испугается, спрячется обратно в скорлупу, из которой только что выбрался. Спрячется туда, где живут песни, которые никто не слышит. Туда, где живёт «страшное».

Киан не дышал.

Он слушал.

Мелодия текла, как вода. Поднималась – и замирала на верхней ноте, дрожала, не решаясь сорваться. Потом медленно спускалась вниз, по ступенькам, как человек, который идёт в темноте и ощупывает ногой каждую ступеньку, прежде чем перенести вес.

В середине фразы Эльза сбилась. Кашлянула – тихо, приглушённо, будто зажала рот рукой, чтобы не шуметь. Что-то тихо сказала сама себе – Киан не разобрал слов, только интонацию: досадливую, почти сердитую. И продолжила. С того же места. Будто ничего не случилось.

Это добило его окончательно.

Потому что профессиональные музыканты не сбиваются. Не кашляют. Не начинают заново. Они идеальны, вылизаны, безжизненны. Они записывают сто дублей, выбирают лучший, вырезают ошибки, приклеивают идеальное дыхание. А она – живая. Неровная. Настоящая. Она пела так, будто никто не слушал. И это было самое красивое, что он слышал за последние годы.

Киан закрыл глаза и просто сидел в темноте, пока голос сверху не стих.

Тишина вернулась медленно, как вода после волны.

Сначала исчезли слова – они растаяли последними, потому что Киан пытался удержать их, но они ускользали, как сон после пробуждения. Потом мелодия свернулась, ушла в себя, оставив после себя только ощущение – тёплое, щемящее, похожее на то, когда смотришь на закат и понимаешь, что не можешь его сохранить.

Потом исчезли последние отголоски дыхания, которые он уже не мог отличить от шума в собственных ушах. И остался только гул холодильника, тиканье часов и далёкий звук проезжающей где-то машины.