Маргарита Богуславская – Сосед сверху (страница 10)
– Зачем вы пишете? – спросил он тихо. Уже без издёвки. Уже без защиты.
Эльза отвела взгляд. Посмотрела на фонарь, на свои пушистые тапки, на мусорный бак, на лужу, в которой отражалось небо. Куда угодно, только не на него. Её пальцы сжали папку так, что побелели костяшки.
– Затем, что если не писать, я сойду с ума, – сказала она просто.
Просто. Без драмы. Боже мой, как просто.
– По ночам, когда не спится, мысли становятся слишком громкими. Я не могу их выключить. Не могу перемотать. Не могу сделать тише. Единственный способ – вытащить их наружу. На бумагу. В ноты. Тогда они становятся меньше. И тише. И можно дышать.
Она замолчала. Потом добавила, почти шёпотом:
– Вы, наверное, думаете, что это глупо. Взрослая женщина, учительница, а пишет песенки, как подросток.
– Я не думаю, что это глупо, – сказал Киан.
И удивился тому, что это правда.
Эльза посмотрела на него. На этот раз – прямо. Долго. Так, что он почувствовал себя прозрачным.
– А теперь простите, – сказала она. – Мне нужно спать. Завтра у меня дети. Им всё равно, сколько я не спала. Они придут с улыбками и вопросами, и я должна буду улыбаться в ответ.
Она развернулась и пошла к подъезду.
Тапки шлёпали по мокрому асфальту – смешно, почти по-детски. Помпоны подпрыгивали в такт шагам. Пальто развевалось на ветру, и под ним мелькнул край синего платья в цветочек.
На полпути она остановилась. Не оборачиваясь. Просто замерла, как статуя.
– И спасибо, что купили беруши, – сказала она. Голос её звучал тише, чем раньше. Почти интимно. – Ханс рассказал. Он всё рассказывает. Он думает, что мы должны подружиться.
Пауза.
– Я тоже купила. Коврик на пол. С длинным ворсом. Чтобы ходить ещё тише. И туфли поменяла. Теперь у меня есть балетки. Мокрые ноги – меньшее из зол.
Она не сказала «до свидания». Не сказала «спокойной ночи».
Она скрылась за дверью подъезда. Тяжёлая дверь захлопнулась с глухим стуком – таким, каким закрываются двери в фильмах, когда герой уходит навсегда. Но это было не навсегда. Это было «до завтра».
Киан остался стоять у мусорных баков в полной тишине.
Фонарь мигнул – то ли проводка барахлила, то ли ему показалось. Где-то далеко проехала машина, разбрызгивая воду из лужи. Собака на верхнем этаже наконец успокоилась и затихла.
Он смотрел на дверь, за которой исчезла женщина с папкой, полной нот, и вдруг понял, что разговор длился три минуты. Может быть, четыре. Никто не улыбнулся. Никто не сказал ничего тёплого. Они обменялись колкостями, как в первые дни войны, и разошлись по своим квартирам.
Но он чувствовал себя так, будто его ударили.
Не больно. Не по лицу. В самое нужное место. Туда, где прячется всё, что он не хотел чувствовать последние три года. Где лежат его собственные песни, которые он перестал писать после травмы. Где спит его собственный голос, который он похоронил вместе с группой.
«Вы серьёзно разучились слушать?»
Она была права. Он разучился. Он слушал частоты, динамику, панораму. Он слышал ошибки. Но он не слышал людей. Не слышал себя. Не слышал её.
Он медленно побрёл к подъезду. Ноги были ватными. В голове – тишина. Не та, пустая, от которой хочется кричать. А полная, как папка Эльзы – исписанная нотами, которые он не умел читать, но чувствовал.
Поднялся на четвёртый этаж. Каждая ступенька давалась с трудом – не потому, что он устал физически, а потому, что ноги не хотели нести его прочь от неё.
Зашёл в квартиру. Закрыл дверь на замок – машинально, не думая. На кухне всё ещё лежала плитка шоколада на том же месте. Оранжевая обёртка блестела в свете лампы. Он взял её в руки. Повертел. Провёл пальцем по шершавой фольге.
Она почти растаяла от комнатной температуры. Шоколад стал мягким, податливым.
Киан положил плитку обратно на стол. Потом подошёл к стене, которая отделяла его квартиру от лестничной клетки, прижался ухом к холодным обоям – бумажным, с выцветшим рисунком, который был здесь ещё до его вселения – и прислушался.
Сверху было тихо.
Но ему казалось, что если очень постараться, можно услышать, как она ходит по квартире босиком. Как открывает кран на кухне. Как ставит чайник. Как дышит. Как поёт – тихо, себе под нос, ту самую песню, которую он не слышал, но уже запомнил.
Или пишет ноты в полночь.
Или просто лежит в темноте и смотрит в потолок, как он сам.
Киан отошёл от стены, лёг в постель и долго смотрел в бетонное перекрытие над головой. Семнадцать трещин. Он знал каждую. Мог нарисовать с закрытыми глазами.
«Вы серьёзно разучились слушать?»
Он закрыл глаза.
И впервые за много лет ему захотелось не просто услышать.
Ему захотелось понять.
А наверху, в пятьдесят второй квартире, Эльза сидела на кухне и пила ромашковый чай.
Папка с нотами лежала перед ней на столе – открытая, на той самой странице, которую он чуть не увидел. Песня называлась «Бетон и тишина». Она написала её три недели назад, в четыре утра, когда каблуки уже не имели значения, потому что она ходила босиком, а он снизу не стучал по батареям.
Она смотрела на ноты и думала о его лице у мусорных баков. О том, как он сжался, когда она сказала про слух. О том, как его глаза стали тёмными и глубокими – не от злости, от боли.
Она достала телефон, открыла чат с Норой.
Нора не ответила три минуты. Потом пришло длинное сообщение:
Эльза убрала телефон. Не хотелось спорить. Не хотелось ничего объяснять.
Она допила чай, выключила свет на кухне и пошла в спальню. Легла, укрылась одеялом и долго смотрела в белый потолок. Снизу было тихо. Но она знала, что он не спит. Она чувствовала это – так же, как чувствовала его шаги на лестнице, когда он поднимался к себе. Как чувствовала, когда он замирал у её двери.
Она повернулась на бок, подтянула колени к животу, как делала всегда, когда хотела почувствовать себя в безопасности. Потом села, взяла с тумбочки ручку и маленький блокнот – тот, что лежал для ночных записей – и написала одну строчку.
Она выключила свет.
И долго не могла уснуть.
Потому что снизу, через бетонную плиту, донёсся звук – лёгкий, едва слышный. Будто кто-то провёл пальцами по струнам гитары. Один раз. И затих.