Маргарита Богуславская – Сосед сверху (страница 8)

Дверь закрылась. Тишина.

Киан остался сидеть на скамейке с плиткой шоколада в руке – он достал её из сумки, сам не заметив как. На обёртке было написано «с лесными орехами». Он смотрел на неё и думал о женщине наверху, которая моет посуду и поёт свои песни, которых никто не слышит.

Кроме старого Ханса.

Он поднялся, взял сумку и пошёл наверх. Ноги несли его сами, без команды. Проходя мимо двери Эльзы – облупленной, с номером 52, с маленьким ковриком, на котором было написано «Willkommen», – он замедлил шаг. Из-за двери не доносилось ни звука. Только тишина и далёкий шум дождя за окном на лестничной клетке.

Киан поднял руку, чтобы постучать.

Просто постучать и протянуть плитку шоколада. Без слов. Без записок. Без объяснений. Просто: «Это вам. От старого Ханса. И от меня».

Но рука не поднялась.

Он стоял перед её дверью почти минуту. Может быть, две. Сердце колотилось где-то в горле. Он представлял, как она откроет – в своём халате, с мокрыми волосами после душа, с усталыми глазами. Что он скажет? «Я купил шоколад и почему-то подумал о вас»? Звучало глупо. Звучало как признание, которого он не был готов делать.

Он опустил руку.

Прошёл к себе, закрыл дверь, положил шоколад на кухонный стол и долго смотрел на него, пока тот не начал таять от тепла в комнате. Оранжевая обёртка блестела в свете лампы.

Сверху раздался лёгкий скрип половиц.

Эльза ходила по квартире босиком. Шаг – пауза. Шаг – пауза. Киан слушал этот ритм и вдруг понял, что она не просто ходит. Она пританцовывает. Тихонько. Себе под нос. Так, как делают люди, когда никто не видит.

Он закрыл глаза и представил её. На кухне. У плиты. С мокрыми тарелками в руках. И тихий голос, которого он никогда не слышал, но почему-то уже знал.

Где-то в глубине, под слоем усталости и осторожности, Киан вдруг понял, что хочет услышать, как она поёт.

Не для того, чтобы оценить.

Просто чтобы понять.

А в квартире этажом выше Эльза стояла у кухонного окна и смотрела на дождь.

Она вымыла посуду – сегодня рано, без обычных песен, потому что в голове было слишком шумно. Слишком много мыслей. Слишком много «а что, если».

Она думала о нём.

О Киане.

О том, как он стоял на лестнице в трусах и майке, щетинистый и злой, и как его лицо изменилось, когда он сказал: «Бах после девяти – можно». Голос стал мягче. Глаза – теплее. Он был не таким, каким она его представляла. Он был сложнее. Глубже.

Эльза взяла телефон, открыла чат с Норой.

«Ты не поверишь», – написала она.

«Я всегда верю», – ответила Нора через десять секунд. – «Рассказывай.»

«Мы с соседом больше не ругаемся. У нас перемирие. Он даже сказал, что ему нравится Бах.»

«О-о-о. Бах. Это серьёзно. Мужчины, которые любят Баха, – это редкий вид. Как белые вороны. Или звукорежиссёры с чувством такта.»

«Он звукорежиссёр», – написала Эльза и сама удивилась, как легко это сказалось.

«Ещё лучше. Он может записать твои песни.»

Эльза замерла. Пальцы зависли над экраном.

Она никогда никому не показывала свои песни. Ни Норе. Ни маме. Никому. Они жили в тетради под кодовым названием «страшное» – в старом блокноте с потёртой обложкой, который лежал на дне ящика для белья, под двумя свитерами и старой простынёй. Она писала их по ночам, когда не могла уснуть, когда мысли становились слишком громкими.

«Он не записывает чужие песни», – соврала она. – «Он работает с попсой.»

«Жаль», – ответила Нора. – «А ты бы спела ему. Он бы точно понял, почему ты ходишь на каблуках.»

Эльза не ответила.

Она убрала телефон, выключила свет на кухне и пошла в спальню. Легла, укрылась одеялом и долго смотрела в потолок.

Снизу было тихо.

Но она знала, что он не спит. Она чувствовала это – так же, как чувствовала, когда он слушал её шаги. Как чувствовала, когда он замирал под её дверью.

«Мы оба не спим», – подумала она. – «И оба слушаем тишину. И оба боимся постучать.»

Она повернулась на бок, подтянула колени к животу и закрыла глаза.

Снизу, через бетонную плиту, донеслось – нет, не музыка. Лёгкий стук. Один. Короткий. Будто кто-то постучал по батарее.

Эльза открыла глаза.

Стук не повторился.

Может быть, показалось. Может быть, это старый Ханс возится у себя в тридцать девятой. А может быть…

Она улыбнулась в темноту.

– Спокойной ночи, сосед, – прошептала она.

И ей показалось – или снизу тоже кто-то прошептал?

Тишина.

Только дождь за окном.

А внизу, в сорок седьмой, Киан лежал на спине и смотрел в потолок.

Рядом на тумбочке лежала оранжевая коробочка с берушами. Он так и не открыл её.

Рядом с коробочкой – плитка шоколада. Наполовину растаявшая. Он не убрал её в холодильник. Не съел. Просто оставил там, где она лежала, как неотправленное письмо.

Он постучал по батарее. Один раз. Коротко. Не зная зачем.

Ответа не было.

Но ему показалось – или сверху кто-то замер на секунду?

Он закрыл глаза.

Завтра будет суббота. Он не работает по субботам. Она, наверное, тоже не работает. Они оба будут дома. Оба будут слушать тишину. Оба будут думать друг о друге.

– Чёрт, – сказал он в потолок.

Потолок не ответил.

Но где-то наверху, в пятьдесят второй, женщина в пижаме с единорогами улыбнулась и наконец закрыла глаза.

И в ту ночь никто в этом доме не включил громкую музыку.

Никто не стучал по батареям.

Никто не писал жалобных записок.

Только дождь шуршал по карнизу, и где-то в глубине старого дома, в тридцать девятой квартире, Ханс пил чай, смотрел на фотографию Герты и тихо напевал мелодию, которую услышал сегодня вечером из-за стены.

Песню без слов.

Одинокую.

Красивую.