Маргарита Богуславская – Сосед сверху (страница 7)

Он смотрел на экран и видел не волны звука, а её лицо. Её лицо в свете моргающей лампочки. След от подушки. Ямочку на подбородке. Длинные ресницы.

– Твою мать, – сказал он вслух.

Рядом на диване дремал Лукас, его коллега и единственный друг на студии. Лукас был звукоинженером старой школы – с длинными волосами, с бородой, в которой можно было спрятать птичье гнездо, и с вечной банкой энергетика в руке. Он открыл один глаз.

– Ты с кем разговариваешь?

– С собой.

– Это первый признак, – сказал Лукас и закрыл глаз.

– Какой признак?

– Сумасшествия. Или влюблённости. Сложно отличить по голосу.

Киан повернулся к нему.

– Я не…

– Не договаривай, – перебил Лукас, не открывая глаз. – Я знаю этот тон. У меня так было с Аней. Тоже сначала ругались, потом не могли работать, потом смотрели на стены и вздыхали. А потом она уехала в Берлин, и я до сих пор вздыхаю.

Киан промолчал.

– Это соседка? – спросил Лукас. – Та, с каблуками?

– Откуда ты знаешь?

– Ты рассказывал. Три дня подряд. Каждый вечер. Я уже знаю, что у неё пижама с единорогами и что она учительница. Я знаю про неё больше, чем про свою мать.

Киан закрыл проект, не сохранив.

– Я купил беруши, – сказал он.

– И?

– И ничего. Это был хороший план.

– А теперь?

– Теперь я сижу и думаю о том, как она моет посуду.

Лукас открыл оба глаза, сел на диване и посмотрел на Киана с выражением, которое бывает у людей, увидевших привидение.

– Ты серьёзно?

– Господин Ханс сказал, что она поёт, когда моет посуду. Свои песни. Я не слышал. Но теперь хочу услышать.

– Тогда не покупай беруши, – сказал Лукас. – Купи ей цветы.

– Она не моя девушка.

– Пока.

Киан встал, надел куртку, схватил рюкзак.

– Ты куда? – спросил Лукас.

– Домой. Не могу работать.

– Глупая голова, – вздохнул Лукас ему вслед.

Киан уже спускался по лестнице.

В пятницу вечером Киан возвращался домой с продуктами.

Он зашёл в магазин после студии – маленький, круглосуточный, с вечно пьяным продавцом, который путал цены. Сумка оттягивала плечо: он купил гречку, яйца, молоко, помидоры и почему-то шоколад.

Почему-то – потому что он не любил сладкое. Вообще. С детства. Мама говорила, что это странно, что все дети любят конфеты, а он равнодушен. Но плитка с лесными орехами сама упала в корзину, пока он стоял в очереди на кассе. Он смотрел на неё, на оранжевую обёртку, и думал: «Может, Ханс прав. Может, женщины любят шоколад без повода».

Он не знал, кому подарит эту плитку. Себе? Ей? Никому?

В подъезде пахло стиральным порошком и старой краской. Лампочка на первом этаже перегорела – третья за месяц, – и Киан поднимался в полутьме, нащупывая ступени и пересчитывая их про себя. Одиннадцать до второго этажа. Ещё одиннадцать до третьего. Девять до четвёртого.

На втором этаже он столкнулся с Хансом.

Старик сидел на скамейке у своей двери – там, где всегда, с газетой в руках и с термосом на коленях. Газета была развёрнута на странице с кроссвордом, но ручка лежала рядом нетронутой. Хансу было восемьдесят, но глаза смотрели молодо, цепко, с той самой внимательностью, которая не даёт покоя всем соседям в этом доме. Он всё видел. Всё слышал. Всё запоминал.

– Добрый вечер, господин Киан, – сказал Ханс, откладывая газету.

– Добрый вечер, господин Ханс.

Киан хотел пройти мимо – быстро, вежливо, не вступая в разговор. Он устал, у него болела шея, и в сумке лежал шоколад, который он ещё не решил, кому отдать. Но Ханс похлопал ладонью по скамейке – мягко, но настойчиво, так, что отказаться было невозможно.

– Присядьте на минуту.

Киан вздохнул. Поставил сумку на пол, присел рядом. Скамейка скрипнула под его весом – жалобно, по-старчески.

– Давно вас не слышно, – сказал Ханс, глядя прямо перед собой на облупленную стену. – Ни музыки, ни шума, ни криков. Я уж думал, вы съехали.

– Мы договорились с соседкой сверху, – ответил Киан. – Оба поутихли. Я купил беруши.

– Беруши? – Ханс повернул к нему голову. В его глазах мелькнуло что-то похожее на укоризну. – Зачем вам беруши, молодой человек? Чтобы не слышать, как живут люди вокруг?

– Чтобы спать, – устало сказал Киан. – Я работаю по ночам. Мне нужен тишина днём.

Ханс кивнул, покрутил крышку термоса – старую, с потёртой резьбой, которая давно не закрывалась как следует.

– Это хорошо. Мир – это хорошо. Но знаете что, господин Киан?

– Что?

Старик наклонился ближе. Голос его стал тихим, почти шёпотом – таким, каким говорят секреты и сплетни на кухне. Таким, каким он, наверное, говорил с женой по вечерам, когда дети уже спали.

– Она поёт, когда моет посуду. Вы слышали?

Киан замер.

Шоколад в сумке вдруг показался тяжёлым, как кирпич.

– Нет, – сказал он. – Не слышал.

– Очень красиво, – продолжил Ханс, и в его глазах загорелся тот самый свет, который бывает у людей, которые помнят красоту. Которые видели что-то настоящее и не хотят забыть. – Негромко. Себе под нос. Но я слышу через стену – у меня слух, знаете ли, с возрастом стал хуже на плохое и лучше на хорошее. Она поёт какие-то свои песни. Не из радио. Не из телевизора. Свои. Я таких никогда не слышал.

Он помолчал, отхлебнул из термоса. Вода, наверное, уже остыла, но ему было всё равно.

– Моя Герта тоже пела, когда мыла посуду. Сорок лет. Я каждый вечер садился на кухне и слушал. Думал – будет всегда. А потом – раз – и не стало. Сорок лет пела, а я ни разу не записал. Ни разу не сказал: «Герта, спой громче, я хочу запомнить». Думал, успею.

Киан не знал, что сказать. Он смотрел на морщинистые руки Ханса, сжимавшие термос, на жёлтые ногти, на старую обручалку, которая теперь болталась на пальце – слишком большая для похудевшей руки. И чувствовал, как внутри поднимается что-то тёплое и одновременно щемящее. Что-то, что он не умел называть.

– Вы к чему это, господин Ханс? – спросил он тихо.

Старик поднял на него глаза. Взгляд был ясным и серьёзным – таким, каким смотрят люди, которые уже ничего не боятся, потому что терять им больше нечего.

– К тому, молодой человек, что вы зря только на каблуки смотрели. И на гаммы. Вы послушайте, как она поёт. Может, тогда поймёте, почему она встаёт в шесть утра и ходит по своей квартире так, как ходит. Может, тогда поймёте, что она не враг вам. Она просто устала. Как и вы. Как и я. Как и все в этом доме.

Ханс поднялся – медленно, опираясь на стену, потому что колени уже не слушались. Взял газету, термос и направился к своей двери. У порога обернулся.

– И шоколад ей передайте, – сказал он, кивнув на сумку Киана. – Женщины любят, когда им дарят шоколад без повода. Герта любила. Жаль, я понял это слишком поздно. Я дарил ей шоколад только на дни рождения. А надо было – просто так. В пятницу вечером. Когда она мыла посуду.