Маргарита Богуславская – Сосед сверху (страница 6)
Улыбка вышла кривой, непривычной. Он не улыбался так давно. Может быть, со времён группы. Со времён травмы.
Он закрыл глаза и провалился в сон – глубокий, без снов, но не чёрный. Тёплый.
А за стеной, в тридцать девятой, старый Ханс выключил свет и сказал своей покойной жене, чья фотография стояла на тумбочке (чёрно-белая, с улыбкой, которая не стареет):
– Слышала, Герта? Кажется, они подружились.
Фотография молчала.
Но Хансу показалось, что Герта улыбнулась. Он налил себе чаю, сел в кресло и включил «Tagesschau» в записи. Диктор говорил о политике, о налогах, о чём-то важном. Ханс не слушал. Он думал о том, что в этом доме, кажется, начинается что-то хорошее.
А сверху, в 52-й квартире, Эльза лежала на спине и смотрела в свой белый потолок. Ей было тепло. Не от батарей – они всё ещё не проснулись. От чего-то другого.
Она не знала, что делать с этим знанием. Но оно согревало.
А снизу, в 47-й, Киан уже спал. И ему снилась музыка. Не металл. Не барабаны. Что-то тихое. Что-то с единорогами.
И в этом сне он улыбался.
Глава 4. Тактическое отступление
На следующее утро Киан проснулся от собственного будильника.
Впервые за неделю.
Часы показывали 9:30. Сверху было тихо. Ни цоканья, ни шагов, ни звука – только далёкий гул машин за окном и мерное тиканье будильника, который он ненавидел, но не мог заменить, потому что привык к этому звуку за пять лет.
Он полежал минуту, прислушиваясь к бетонному перекрытию, и почувствовал что-то похожее на благодарность. Не к ней – к обстоятельствам. К тому, что ночной разговор на лестнице всё же имел смысл. К тому, что господин Шмидт, кажется, знает, что делает, даже когда устал и хочет на рыбалку.
Киан сел на кровати, потёр лицо. Щетина стала почти бородой – три дня он не брился, потому что некому и незачем. На студии никто не смотрит на звукорежиссёра, только слушают его работу. А дома – тем более. Он встал, прошлёпал босыми ногами в ванную, посмотрел на себя в зеркало.
Человек в зеркале выглядел почти нормально. Синяки под глазами стали светлее. Взгляд – не таким мутным. Даже волосы, кажется, лежали аккуратнее, хотя он их не расчёсывал.
– Беруши творят чудеса, – сказал он своему отражению.
Отражение не ответило, но выглядело довольным.
Он умылся, сварил кофе – на этот раз нормальный, фильтрованный, потому что сегодня он решил не экономить. Достал из шкафа банку с зерновым кофе, которую купил месяц назад на распродаже и берег для «особого случая». Особого случая всё не случалось, но сегодняшнее утро казалось достаточно особенным: он выспался.
Пока закипала вода, выглянул в окно. Цюрих был серым, мокрым, но спокойным. Дождь смыл пыль с крыш, и город казался вымытым до блеска – как старая картина, с которой сняли слой грязи. Вдали виднелся собор, и Киан в сотый раз подумал, что надо бы туда сходить. На этот раз – почти серьёзно.
Он пил кофе стоя, глядя на улицу, и думал о ней.
О Эльзе.
О том, как она стояла на лестничной клетке в пижаме с единорогами, босиком, с красным следом от подушки на щеке. О том, как её голос дрожал – не от злости, от усталости. Как она сказала «Спокойной ночи» и посмотрела на него так, будто хотела что-то добавить, но не добавила.
Он не понимал, почему вспоминает это. Почему её лицо не уходит из головы.
Киан выбросил эти мысли. Слишком сложно. Слишком близко к чему-то, чего он не хотел чувствовать.
Лучше купить беруши.
В аптеку он зашёл после обеда.
Маленькая аптека на углу, где пахло ромашкой и лекарствами. За прилавком стояла пожилая женщина с добрым лицом, в белом халате и с очками на цепочке. Она улыбнулась, когда Киан вошёл – такой улыбкой, которая говорит «я вижу, что вы не спали, и мне вас жаль».
– Мне беруши, – сказал Киан. – Самые лучшие.
Провизорша посмотрела на него с пониманием. Такие покупатели заходили к ней часто – уставшие, с синяками под глазами, с претензией к миру и к тем, кто живёт над ними. Она видела их десятками за свою карьеру.
– Соседи шумят? – спросила она, уже потянувшись к витрине.
– Соседка, – поправил Киан. – Сверху. Но мы договорились. Это на всякий случай.
– Договорились – это хорошо, – кивнула женщина. – Но беруши всё равно возьмите. Даже лучшие договорённости не спасают от внезапного ремонта в восемь утра в воскресенье.
Она протянула ему оранжевую коробочку с парой маленьких силиконовых затычек. На коробочке был нарисован спящий человек с улыбкой на лице.
– С этими вы не услышите даже пожарной сирены, – сказала она. – Только будильник поставьте погромче. И не забудьте вытащить, когда будете переходить дорогу.
Киан заплатил двадцать три франка, сунул коробочку в карман куртки и вышел на улицу. Дождь кончился, из-за туч выглянуло солнце – слабое, ноябрьское, но всё же солнце. Он поднял лицо к небу, закрыл глаза на секунду и почувствовал себя почти счастливым.
Беруши – это не капитуляция. Это тактический манёвр. Это способ сохранить остатки нервов, не вступая в новую перепалку. Это умный ход взрослого человека, который умеет решать конфликты без крови и стикеров.
Он не хотел больше вражды.
Она была утомительной.
Эльза тоже сделала свой ход.
Вечером того же дня, вернувшись из школы, она разулась прямо у порога. Туфли – те самые, виновницы конфликта, чёрные лодочки на пятисантиметровом каблуке – отправились в самый дальний угол прихожей, туда, где стояли старые сапоги и коробка с новогодними игрушками.
Она смотрела на них несколько секунд. В её голове проносились воспоминания: как она купила эти туфли три года назад в Берне, на распродаже, за сорок франков. Как они были единственной парой, которая подходила к её новым брюкам. Как она носила их каждый день, потому что больше нечего.
– Отдыхайте, – сказала она туфлям вслух. – Заслужили.
Она стянула колготки, пошевелила пальцами ног и ступила на холодный паркет босиком. Пол был ледяным – батареи в этом доме просыпались только к вечеру, – но она не пошла за тапками. Хотелось почувствовать что-то настоящее. Холод – это настоящее.
Ходить по квартире босиком оказалось непривычно. Паркет скрипел под пальцами – но скрип был другим, не тем, резким и высоким, как от каблуков. Он был тихим, жалобным, почти домашним. Как старая колыбельная.
Эльза прошлась из кухни в комнату, из комнаты в прихожую, прислушиваясь к себе. Снизу не доносилось ничего. Ни стука по батареям, ни включённой музыки, ни шагов. Только тишина – такая глубокая, что она слышала, как тикают часы на кухне.
– Он тоже успокоился, – пробормотала она.
И почему-то ей стало немного грустно.
Она села на диван, поджала ноги под себя и обхватила колени руками. В квартире было холодно, темно, тихо. Слишком тихо. Она привыкла к звукам – к своему собственному цоканью, к его барабанам, к голосу старого Ханса из-под пола. А теперь – ничего.
– Чего ты хочешь, Эльза? – спросила она себя в пустоту.
Ответа не было. Только тишина.
Они избегали друг друга три дня.
Не специально – так складывалось. Графики жили своей жизнью, не пересекаясь. Киан уходил на студию в два часа дня, когда Эльза была на уроке, и возвращался в час ночи, когда она уже спала. Она вставала в шесть утра и уходила в школу в семь, а он в это время досматривал свой глубокий, тяжёлый сон под одеялом.
Никто не писал записок. Никто не стучал по батареям. Никто не включал громкую музыку в два часа ночи.
Мир, который они объявили друг другу, был похож на перемирие между двумя уставшими армиями – без победителей, без проигравших, просто с общим желанием отдохнуть от войны. Окопы затихли. Пушки замолчали. Только ветер свистел над нейтральной полосой.
Но напряжение никуда не делось.
Оно висело в воздухе как запах дыма после потушенного костра – невидимый, но ощутимый. Когда Киан слышал сверху лёгкие шаги – босые, почти неслышные, – он замирал на месте, поднимал голову к потолку и слушал. Слушал, как она идёт. Слушал, где останавливается. Слушал, как пауза между шагами становится чуть длиннее – будто она тоже замирает, тоже слушает.
Когда Эльза спускалась вниз выбросить мусор и проходила мимо его двери, она замедляла шаг. Не останавливалась – нет, это было бы слишком очевидно. Но шаг становился медленнее на полсекунды, и она прислушивалась – не заиграла ли за дверью музыка. Не слышно ли его голоса. Не открывается ли дверь.
Ничего не играло.
Тишина была громче любых барабанов.
В четверг вечером Киан сидел на студии и не мог работать.
Перед ним на мониторе горел проект – очередной трек для местной поп-певицы, девушки с большими глазами и маленьким голосом. Он должен был выровнять вокал, подтянуть басы, добавить реверберации. Простая работа, которую он делал с закрытыми глазами.
Но сегодня глаза были открыты, а пальцы не двигались.