Маргарита Богуславская – Сосед сверху (страница 5)
– У меня есть тапки! – перебил её Киан. – Но я не обяза… – он замолчал на полуслове.
Потому что только что сказал глупость.
– Что? – Эльза моргнула. – Вы не обязаны что?
– Не обязаны… слушать ваши гаммы по вечерам, – закончил он уже тише. – Я тоже музыкант. И ваши гаммы – это… это не Бах. Это пытка.
Эльза сделала шаг назад, будто он её ударил.
– Мои гаммы – это занятия! – сказала она, но голос уже дрожал не от злости. – Я готовлюсь к урокам! Я играю их для детей, чтобы они слышали правильное интонирование! И вообще – Бах – это моя любимая прелюдия до-мажор, которую я играла вчера. И вы не назовёте её пыткой, потому что она…
– Я не слышал никакого Баха, – перебил Киан. – Я слышал только гаммы. Час гамм. Один и тот же паттерн. Сто раз подряд.
– Потому что гаммы надо повторять! Это основа!
– Основа чего? Вашего желания меня достать?
– А ваши барабаны – это не желание достать меня? – Эльза ткнула в него пальцем. Палец дрожал. – Вы включили металл в два часа ночи специально, чтобы я проснулась!
– А вы играли гаммы до половины одиннадцатого специально, чтобы я не уснул!
– Я играю гаммы каждый вечер! Это не про вас!
– А я слушаю металл каждую ночь! Это не про вас! – соврал Киан. На самом деле он слушал металл впервые за полгода.
Шмидт поднял руку.
Оба замолчали.
Лампочка над их головами мигнула и на секунду погасла. В темноте было слышно только тяжёлое дыхание Киана, всхлипы обиды Эльзы – она не плакала, но была близка к этому, – и далёкий, откуда-то снизу, голос старого Ханса, который кричал из своей тридцать девятой:
– Я вызываю полицию! Они опять орут! Я не могу смотреть «Tagesschau» в записи из-за них!
Шмидт закрыл глаза. На секунду он представил себя в другом месте. На рыбалке. На озере. В тишине.
– Господин Ханс! – крикнул он вниз, перегнувшись через перила. – Полиция уже здесь! Идите спать!
Снизу донеслось ворчание – долгое, витиеватое, с упоминанием «молодёжи», «совести» и «канцлера». Потом скрип двери, и всё стихло.
Шмидт открыл глаза, посмотрел на Киана, потом на Эльзу. Взял планшет, что-то пометил – вероятно, что-то вроде «оба идиоты, но симпатичные». Помолчал. Вздохнул так, что усы шевельнулись.
– Вот что, дети мои, – сказал он тихо, без всякой официальщины. Голос его стал почти отцовским. – Я понимаю, вы оба устали. Вы оба работаете. Вы оба имеете право жить в своих квартирах так, как вам удобно. Но это дом. Здесь живут не только вы. Здесь живёт господин Ханс, который слышит вас обоих и который, между прочим, заслужил покой в свои восемьдесят лет. Его жена умерла в прошлом году. У него никого нет, кроме этой квартиры и «Tagesschau». Вы ему мешаете. Оба.
Он спрятал планшет в сумку – кожаную, потёртую, с застёжкой, которая не закрывалась.
– Я не буду выписывать штраф. В этот раз. Но если вызов повторится – выпишу. Обоим. За нарушение общественного порядка. Это пятьсот франков с каждого. Вы хотите платить пятьсот франков за то, чтобы доказывать друг другу, кто громче?
Никто не ответил.
– Вот и прекрасно, – Шмидт поправил фуражку. – А теперь разойдитесь.
Никто не двинулся.
Киан смотрел на Эльзу. Эльза смотрела на Киана. Между ними было два метра бетонной площадки, одна моргающая лампочка и вся их усталость, которую уже нельзя было спрятать за злостью.
Шмидт вздохнул, развернулся и начал спускаться по лестнице. Каждый шаг давался ему с трудом – колени болели, спину ломило. На втором пролёте он остановился, обернулся и добавил, почти весело:
– И купите тапки. Оба. Серьёзно. Они спасают браки и предотвращают убийства. Я за тридцать лет работы знаю.
Его шаги затихли. Сначала громкие, потом всё тише, потом – хлопнула дверь подъезда.
Киан и Эльза остались стоять на лестничной клетке вдвоём.
Лампочка снова зажглась – на этот раз ровно, без миганий, будто решила дать им шанс рассмотреть друг друга.
Он разглядел её лицо. Без макияжа, с бледной кожей, с ямочкой на подбородке, которую она обычно прячет за улыбкой – такой вежливой, такой учительской. С родинкой над левой бровью. С губами, которые сейчас были плотно сжаты, но могли бы быть мягкими. Он заметил, что у неё длинные ресницы – очень длинные, почти ненастоящие.
Она разглядела его. Шрам на правой брови – старый, белый, как след от удара. Родинку над губой, почти незаметную в полутьме. Линию челюсти, которую скрывала щетина. Глаза – тёмные, глубокие, с синяками под ними – такими же, как у неё. Уставшие глаза человека, который тоже не спит по ночам.
– Вы… – начал Киан. Голос его сел.
– Не начинайте, – оборвала Эльза. Но голос уже не дрожал от злости. Он дрожал от чего-то другого. – Просто… просто давайте договоримся. По-человечески. Как взрослые люди.
– О чём?
– Я постараюсь ходить тише. Куплю войлочные наклейки на каблуки. Или тапки. Как сказал господин Шмидт. А вы не включаете музыку после одиннадцати. Ни металл, ни барабаны, ничего. И гаммы я буду играть до девяти. Не до половины одиннадцатого.
– А Бах? – спросил Киан.
– Что – Бах?
– Вы сказали, играли прелюдию до-мажор. Я не слышал. Может быть, я был на студии. Или спал. Но если вы будете играть Баха – я не против. Даже после девяти.
Эльза моргнула. Она не ожидала этого.
– Вы знаете Баха?
– Я музыкант. Или был им. – Киан пожал плечом. – У нас была группа. Я играл на барабанах. Потом травма. Теперь я просто нажимаю кнопки.
Он не знал, зачем сказал это. Зачем открыл дверь в свою жизнь на два сантиметра. Но слово уже вылетело.
Эльза молчала. Потом кивнула.
– Хорошо. Бах после девяти – можно. А вы… – она запнулась. – А вы могли бы иногда показывать свою работу? Ну, не в два часа ночи, а… днём? Мне было бы интересно. Я никогда не была в настоящей студии звукозаписи.
Киан смотрел на неё. На единорогов на её пижаме. На босые ноги. На халат в цветочек. Она была смешной. Она была красивой. Она была… настоящей.
– Договорились, – сказал он.
– Договорились, – повторила она.
Повисла пауза.
– Спокойной ночи, сосед, – сказала Эльза.
– Спокойной ночи, – ответил Киан.
Она развернулась и пошла наверх – босиком, тихо, так, чтобы не злить его снова. Но теперь – не потому, что боялась жалобы. А потому, что хотела, чтобы он спал спокойно. У двери своей квартиры остановилась, оглянулась.
Он всё ещё стоял на площадке, смотрел на неё.
– Единорог у вас грустный, – сказал Киан.
– Какой?
– На правой штанине. Фиолетовый.
Эльза посмотрела на свою пижаму, потом на него. Улыбнулась – впервые за этот вечер. Не учительской улыбкой, не вежливой. Настоящей.
– Он всегда грустный, – сказала она. – Потому что не умеет летать. Спокойной ночи.
– Спокойной ночи, – сказал Киан уже в закрывающуюся дверь.
Она скрылась за дверью 52-й.
Он постоял ещё минуту. Потом вернулся к себе, лёг в постель и уставился в потолок. Сверху было тихо. Впервые за много ночей – не напряжённая тишина, не выжидающая. А тихая, мирная, почти добрая.