Маргарита Богуславская – Сосед сверху (страница 4)

Эльза спит.

Она уснула сразу после того, как доиграла гаммы – ровно в 22:30, как и обещала себе. Сказалась долгая неделя: родительское собрание во вторник, проверка тридцати трёх контрольных в среду, сегодня – музыкальный кружок после уроков. Сон был глубоким, без снов – как провал в тёплую чёрную яму, где нет ни детей, ни расписаний, ни жёлтых стикеров.

Удар бас-бочки вышиб её из этого сна как пробку из бутылки шампанского.

Она села на кровати с колотящимся сердцем – так, что грудная клетка заныла. Не поняла, где находится. Комната чужая, темнота чужая, только силуэт пианино в углу знакомый. Потом второй удар. Третий. Гитара – не мелодия, а скрежет, будто кто-то пилит рельсы ржавой ножовкой. И голос – рычащий, злой, от которого хочется закрыть уши и спрятаться под одеяло.

Но она учительница. Она не прячется.

Пол вибрировал под босыми ступнями, когда она спустила ноги с кровати. Пианино в углу комнаты издавало жалобный гул – резонирующие струны отзывались на этот ад снаружи, как испуганные струны арфы. С полки упала книжка – томик Рильке, которого она так и не дочитала. Шлёпнулся на паркет, раскрылся на середине.

Эльза посмотрела на часы. 1:51.

Снизу.

Он.

– Ну всё, – сказала она вслух. Голос получился хриплым, чужим. – Достукался.

Она натянула халат поверх пижамы – халат в синий цветочек, махровый, подарок матери на прошлое Рождество. Мама тогда сказала: «Чтобы ты дома не мёрзла, ты же вечно ходишь в чём попало». Волосы торчали во все стороны – сейчас они жили своей жизнью, независимой от расчёски. На лице – след от подушки, красная полоса через всю левую щёку.

Она не стала причесываться. Не стала искать тапки. Не стала ничего.

Вылетела в подъезд босиком, громко хлопнув дверью.

Перед дверью 47-й она остановилась как вкопанная. Изнутри всё ещё гремело – так громко, что дверная ручка дребезжала, а почтовый ящик вибрировал. Она узнала этот звук. Барабаны. Не просто запись – живая игра, но записанная. Она слышала малый барабан – и вдруг вспомнила свой постскриптум на стикере. «У вас верхняя пластина перетянута. Он звучит как жестянка».

Значит, он прочитал.

Значит, запомнил.

И всё равно включил.

Эльза подняла кулак и застучала. Три раза, громко, требовательно.

– Откройте! Немедленно!

Никто не открыл.

Она постучала снова – громче, злее, чувствуя, как внутри закипает что-то древнее, первобытное, то, что она обычно глушит чаем с ромашкой и прогулками вдоль Лиммата. Та самая ярость, которую она тратит на хулиганов, рисующих на партах, или на родителей, которые не приходят на собрания. Но сейчас ярость была чище. Честнее. Она не должна была её сдерживать.

– Откройте, я сказала! Это полиция! – соврала она, хотя полицией и не пахло.

Музыка не стихала. Барабаны били, гитары выли, и в этом шуме она вдруг расслышала что-то ещё. Не просто агрессию. Отчаяние. Кто-то играл так, будто хотел пробить стены. Будто хотел, чтобы его услышали – по-настоящему, а не через жалобы и стикеры.

Эльза на секунду замерла.

Потом тряхнула головой.

– Нет. Не поддамся, – сказала она себе.

Она выбежала на лестничную клетку, схватилась за перила, перевела дыхание. Снизу, с третьего этажа, доносился голос старого Ханса – тот ругался по-немецки так витиевато, что Эльза не понимала и половины, но общий смысл был ясен: «вы оба ненормальные», «я вызову полицию», «в моё время люди уважали соседей».

И Эльза приняла решение.

Она вернулась в квартиру, нашарила телефон на тумбочке и набрала номер не экстренной службы – а местного участкового, чья визитка висела на доске объявлений у лифта. Господин Шмидт. Она видела его дважды – один раз, когда заливали соседей снизу (не Киана, других), и второй раз, когда у кого-то украли велосипед из подвала.

– Полиция? Мне нужен участковый Шмидт. Жалоба на шум. Четвёртый этаж, квартира 47. Очень громко. И очень поздно.

Участковый Шмидт прибыл через двадцать минут.

За это время музыка стихла – ровно в два часа ночи, как по расписанию. Киан выключил запись на середине трека (кончилась сторона А, а до стороны Б ему было уже лень дотягиваться), лёг обратно в постель и даже почти заснул, потому что усталость наконец взяла своё. Веки стали тяжёлыми, дыхание – ровным. Он уже проваливался в ту самую чёрную тишину, за которую платит пятую часть зарплаты…

В 2:12 в дверь постучали.

Не её робкое «тук-тук-тук», когда она оставляла стикер. Не вежливый стук почтальона. А три тяжёлых, казённых удара, от которых у него свело скулы, а сердце пропустило удар.

Киан открыл дверь в одних трусах и майке – чёрной, с дырой на плече, – опухший, щетинистый, с красными глазами человека, который спал двадцать минут за последние двое суток.

На пороге стоял мужчина в форме.

Шмидту было под шестьдесят. Коренастый, с усами, с лицом человека, который видел всё – от драк в подъезде до кошачьих трупов в мусоропроводе и однажды даже разнимал соседей, которые не поделили место на общей антенне для спутникового телевидения. Он держал в руке планшет и дышал тяжело – поднялся пешком на четвёртый этаж, потому что лифт в этом доме сломался ещё в прошлом году, и никто не спешил его чинить.

– Господин Киан? – спросил он без всякой надежды в голосе. Он уже знал ответ. Он всегда знал ответ.

– Да.

– Ваша соседка сверху вызвала полицию. Жалоба на громкую музыку в ночное время. Это третий вызов за месяц, – Шмидт поднял глаза от планшета и посмотрел на Киана с усталостью умирающего лебедя. Под глазами у него самих были мешки – он не спал всю неделю из-за подобных вызовов. – Третий, господин Киан. И два предыдущих – от господина Ханса из тридцать девятой. Который жалуется на вас обоих.

– Нас обоих? – Киан почесал затылок. Щетина скрипела под пальцами.

– Вас и госпожу Эльзу. Из пятьдесят второй. Господин Ханс говорит, что вы мешаете ему смотреть «Tagesschau» по вечерам. А он смотрит «Tagesschau» уже сорок лет. Это ритуал. Вы не можете конкурировать с ритуалом.

Киан открыл было рот, чтобы возразить, но в этот момент на лестнице послышались шаги.

Босые. Шлёпающие. Раздражённые.

Эльза спускалась сверху.

Она всё ещё была в своём синем халате и пижаме – светло-розовой, с нарисованными единорогами, которые прыгали через радугу. Один единорог на правой штанине был фиолетовым и смотрел грустно. Другой, на левой, сиял золотом и улыбался. Волосы превратились в гнездо, которое не взялась бы расчёсывать даже самая отчаянная парикмахерша. На лице застыло выражение праведного гнева, которое немного портил след от подушки на левой щеке – глубокий, красный, почти художественный.

Она увидела Киана.

Он увидел её.

Впервые они смотрели друг на друга не мельком в подъезде (он – в куртке, она – с сумкой), не через приоткрытую дверь (когда почтальон что-то вручал), не в полутьме лестничной клетки (когда оба делали вид, что не замечают друг друга). А в полный рост, при свете моргающей лампочки (которая, кажется, решила устроить собственное световое шоу), в час ночи, оба злые, невыспавшиеся, в домашнем, беззащитные и совершенно не готовые к тому, чтобы их видели в таком виде.

– Это вы, – сказала Эльза. Голос её дрожал – от холода или от злости, она и сама не поняла.

– Это вы, – сказал Киан. Он вдруг заметил, что босиком стоит на бетонном полу, и ногам холодно. Но идти за тапками было как-то неловко – словно это означало бы сдаться.

– Тишина, – сказал Шмидт.

Он переводил взгляд с одного на другую. Худой, растрёпанный мужчина в майке и трусах, с красными глазами и шрамом на брови. Женщина в халате с единорогами, босиком на бетонном полу, с лицом, которое было бы красивым, если бы не это выражение «я тебя убью». Шмидт уже хотел уйти на пенсию. Ему оставалось два года. Два года терпеть таких, как эти двое. Два года подниматься пешком на четвёртый этаж в два часа ночи.

– Рассказывайте по порядку, – устало произнёс Шмидт, доставая планшет и стилус. – Вы первый. Коротко. Я спать хочу.

Киан открыл рот. Закрыл. Открыл снова.

– Она ходит на каблуках в шесть утра, – сказал он. – Четвёртый день подряд. Я просыпаюсь в шесть, хотя ложусь в пять. У меня работа на студии. Я свожу треки. Это тонкая работа. Мне нужен слух. А она… – он запнулся, – она ходит. Как лошадь. По моему потолку.

Эльза фыркнула. Громко, по-девчоночьи, так, что Шмидт поднял бровь.

– Он играет на барабанах по ночам! – выпалила она, делая шаг вперёд. – Сегодня он включил какую-то дьявольщину в два часа ночи! У меня пианино гудело! Книжка с полки упала! А завтра у меня первый урок в восемь, и я должна быть в форме!

– Это музыка моей группы, – холодно возразил Киан. – И я имею право слушать свою работу. Я звукорежиссёр. Мне нужно проверять сведение на разных носителях. На колонках – это важный этап.

– В два часа ночи?

– А вы имеете право ходить по квартире в обуви в шесть утра?

– У меня нет другой обуви, которая подходит к брюкам! – Эльза повысила голос. Она чувствовала, как краснеют щёки. – Я учительница, я должна выглядеть профессионально! А в балетках я промочила ноги и неделю кашляла!

– Купите зимние туфли!

– На что? Вы знаете, сколько получают учителя в этом кантоне? Вы вообще в курсе, что у меня ставка полторы, а платят как за одну? – она перешла на французский, потом обратно на немецкий, потом снова на французский. – Вы сидите в своей студии с музыкантами, которые платят вам сотни франков за час, а я работаю с тридцатью тремя детьми, у которых…