Маргарита Богуславская – Сосед сверху (страница 2)
Киан не спит.
Он ждёт, когда она выйдет из квартиры и увидит стикер.
Ждёт, что будет дальше.
А пока – считает трещины на бетонном перекрытии. Их семнадцать, если считать только большие. Три расходятся веером от люстры, остальные ползут к стенам, как корни сухого дерева. Сверху по-прежнему тихо. Но Киану почему-то кажется, что тишина эта – не мирная. Она напряжённая. Она слушает. Она тоже ждёт.
– Чёрт, – говорит он в потолок.
Потолок не отвечает.
Киан сдаётся. Идёт в душ. Вода ледяная – горячую он не включал с весны, потому что счётчик крутится быстрее, чем его жизнь. Моется за три минуты, вытирается жёстким полотенцем, которое помнит ещё ту квартиру на Базельштрассе. Одевается. Собирает рюкзак: ноутбук, наушники, флешка с несведённым проектом, паспорт (на всякий случай), батончик мюсли (просроченный, но всё ещё твёрдый).
Выходит из квартиры в 7:45.
И замирает.
Потому что на лестничной площадке – между его дверью и дверью Эльзы – стоит… ничего. Пусто. Ни стикера на полу, ни ответного послания. Только грязный коврик у его порога (с надписью «Willkommen», которая почти стёрлась) и лужа от протекающей трубы наверху.
Киан спускается на один пролёт. Останавливается перед дверью 52-й.
Стикер на месте.
Он висит там, где он его оставил – чуть выше ручки. Жёлтый. Кривой. С его корявым почерком.
Ничего не изменилось.
Кроме одного.
Стикер перечёркнут. Не порван, не снят, не скомкан – перечёркнут. Жирной чёрной линией, от угла до угла, с таким нажимом, что бумага порвалась в двух местах. А снизу – тем же почерком, но каким-то другим, более размашистым, словно писала левой рукой – одна фраза:
«Разбудите меня сами. 6:00. Завтра.»
Киан смотрит на это десять секунд. Потом пятнадцать. Потом достаёт телефон и фотографирует стикер – просто так, на всякий случай.
Внутри поднимается что-то, чему он не может дать имя. Это не злость. Не раздражение. Это что-то острое, колючее, но почти приятное. Вызов. Игра.
– Чёрт, – говорит он во второй раз за утро. Но теперь – улыбаясь.
Поворачивается и идёт вниз. Подошвы его кроссовок скользят по кафелю. На улице моросит дождь – обычный ноябрьский Цюрих, когда небо нависает так низко, что кажется – его можно потрогать рукой.
Киан выходит из подъезда, вдыхает сырой воздух и думает только об одном: как разбудить женщину в шесть утра, если она – верхняя соседка, а он – нижняя квартира?
Нет, серьёзно. Как?
Он идёт к трамвайной остановке, и где-то по пути – между мусорным баком и вечно сломанным банкоматом – до него доходит. И он смеётся. Громко. Так, что прохожий в пальто оборачивается.
План безумен. План незаконен. План требует кое-чего, чего у Киана нет уже полгода: смелости.
Но завтра в шесть утра он постучит в её дверь.
Он просто пока не знает, чем.
А где-то наверху, за дверью 52-й квартиры, женщина в цветастом халате сидит на кухне и пьёт ромашковый чай. Перед ней на столе – блокнот. Открытый. На первой странице – набросок мелодии, которую она сочинила сегодня в четыре утра, когда снова не могла уснуть.
Она перечитывает свою записку на жёлтом стикере:
Она вообще много чего не понимает в последнее время.
Но это чувство – странное, тёплое, почти живое – она не ожидала в себе найти.
Эльза допивает чай, смотрит на потолок (у неё – свой, белый и чистый) и улыбается впервые за две недели.
Глава 2. Детский хор и маленькая месть
Эльза замечает стикер не сразу.
Она выходит из квартиры в 6:43 – на две минуты позже обычного, потому что утром сломалась кофеварка, и пришлось варить кофе в турке на плите, а турка – старая, ещё женевская, бабушкина – греется целую вечность. В итоге кофе выкипел, и Эльза пила горькую жижу, зажмурившись, и думала: «Сегодня будет плохой день».
Она всегда знает. Примета: если кофе горький – жди неприятностей.
Выходя, она думает о расписании уроков (первый – немецкий, второй – естествознание, третий – музыка), о контрольной по естествознанию, которую проверила вчера в полночь (Филипп написал про фотосинтез: «это когда растение ест солнце ложкой» – она поставила тройку за оригинальность), и о том, что надо бы купить молоко. Сумка тяжёлая – тетради, учебники, флейта для урока музыки, которую она терпеть не может, потому что флейта фальшивит на ноте «фа». Волосы собраны в пучок, но одна прядь выбилась и лезет в глаза, раздражая.
Она закрывает дверь, поворачивается, поправляет лямку на плече, и…
Видит жёлтый квадрат на уровне своего локтя.
Эльза замирает. Как статуя. Даже дышать перестаёт на секунду.
Читает. Перечитывает.
*«Доброе утро. В 6:00 люди ещё спят. Пожалуйста. K. из 47-й.»*
Сначала она не понимает. Словно текст написан на незнакомом языке – буквы знакомые, а смысл ускользает. Сосед снизу? Тот самый, который играет на барабанах по ночам? Который хлопает дверью в два часа ночи и разговаривает сам с собой на лестничной клетке? Который живёт в 47-й и ни разу не поздоровался первым?
Она перечитывает третий раз. «В 6:00 люди ещё спят».
Люди.
Не «я сплю». Не «пожалуйста, не могли бы вы». А «люди ещё спят».
Пассивная агрессия на стикере. Ах, вот оно как.
Эльза срывает бумажку – слишком резко, слишком сильно, уголок рвётся, остаётся на двери жёлтым язычком, как высунутый язык. Она сжимает стикер в кулаке, чувствует, как бумага мнётся, как край впивается в ладонь. Стоит посреди лестничной площадки в своём сером пальто и тяжёлых туфлях (каблук – пять сантиметров, ничего криминального, в конце концов), с таким лицом, будто её только что облили компотом на школьной линейке.
Обида поднимается где-то из солнечного сплетения – горячая, детская, несправедливая.
«Люди ещё спят», – передразнивает она мысленно, и голос в голове получается тонким, противным, совсем не её. – «А я, значит, не человек? А мои восемь часов работы в школе – это так, ерунда? А то, что я встаю в пять, потому что дорога до работы – сорок минут, потому что я не могу позволить себе квартиру ближе к центру – это ничего?»
Она не ходит на каблуках специально. У неё просто нет другой обуви, которая подходит к брюкам. В прошлом месяце она ходила в балетках две недели – и промочила ноги, когда в Цюрихе внезапно пошёл снег с дождём. После этого она три дня кашляла и вела уроки с температурой, потому что замену найти невозможно – в школе и так не хватает учителей.
И она ходит тихо – насколько это вообще возможно в квартире, где полы скрипят как подстреленные утки. Она даже беруши купила неделю назад в аптеке на Ланггассе – розовые, смешные, с картинкой «спящая сова». Потому что сосед снизу иногда слушает музыку так громко, что у неё вибрирует пианино.
Барабаны. Она слышит их сквозь пол. В одиннадцать вечера. В двенадцать. Однажды в час ночи она проснулась от того, что снизу били в малый барабан так, будто играли похоронный марш по её нервной системе. Она тогда лежала и смотрела в потолок, и считала удары. Сто тридцать четыре. Сто тридцать пять. Потом всё стихло, но сон не вернулся, и в семь утра она пила двойной эспрессо и улыбалась детям, у которых внутри всё дрожало от усталости.
Но она ни разу не написала записку.
Потому что она вежливая. Потому что она учительница. Потому что её мама учила: «Если ты хочешь пожаловаться, сначала предложи помощь». А какую помощь она может предложить человеку, который играет на барабанах в час ночи? Налить ему тёплого молока? Спеть колыбельную?
Эльза смотрит на стикер в своей руке. Скомканный, жёлтый, с корявым почерком. «K. из 47-й».
К. Киан? Она слышала, как его называл почтальон. Киан – странное имя. Не швейцарское. Может быть, ирландское? Или выдуманное?
Она спускается на один пролёт, останавливается перед дверью 47-й квартиры. Толстая деревянная дверь, облупившаяся краска (когда-то она была белой, а теперь напоминает карту мира), ручка болтается – висит на одном шурупе, второй давно потерян. Изнутри не доносится ни звука – спит, конечно. Спит после ночи на барабанах. Или после работы. Или после чего-то ещё.
Она хочет постучать. Прямо сейчас. Разбудить его и сказать всё в лицо.
Стукнуть кулаком в эту облупленную дверь так, чтобы он подскочил в кровати. Сказать: «Знаете что, Herr K. из 47-й, я встаю в пять утра, чтобы тридцать три ребёнка научились отличать существительное от глагола. Я проверяю тетради в метро. Я сплю по четыре часа в сутки. И если вы думаете, что ваши барабаны в час ночи – это менее разрушительно для сна, чем мои каблуки в шесть утра, то вы глубоко ошибаетесь. И вообще – кто дал вам право?»
Но пальцы сжимаются на лямке сумки, и она не стучит.
Не потому, что боится. Потому что в её голове уже складывается другой план. Более изящный. Более… музыкальный.
Эльза достаёт из кармана пальто ручку. Красную, с колпачком в виде яблока – подарок учеников на день учителя. Они тогда вручили ей коробку с этой ручкой и открыткой, где было написано «лучшей фрау Эльзе» с тремя ошибками. Она до сих пор хранит открытку.
Она расправляет стикер на колене – он помятый, но читаемый – и пишет ответ на обороте. Почерк аккуратный, учительский – каждая буква выверена, наклон вправо, округлые «а» и «о». Она всегда говорит детям: «Почерк – это лицо человека. Ваше лицо должно быть опрятным».
*«Уважаемый сосед. В 23:00 люди уже не играют на барабанах. Это я слышу сквозь пол. И ничего. Живу дальше. С уважением, Эльза, 52-я.»*
Смотрит секунду. Перечитывает. Слишком вежливо? Слишком по-учительски? Она перечёркивает «с уважением» и пишет сверху – ровно, без нажима – «без уважения, но по факту».
Потом думает. Потом приписывает в самом низу, маленькими буквами:
«P.S. И вообще – научитесь настраивать малый барабан. У вас верхняя пластина перетянута. Он звучит как жестянка.»
Она приклеивает стикер обратно – на его дверь, чуть выше почтового ящика, в котором, кажется, уже неделю лежит какая-то реклама. Смотрит секунду. Улыбается. Не широко, а так – краешком губ, той улыбкой, которую дети называют «хитрой».
Потом разворачивается и уходит на работу, чувствуя странное удовлетворение. Оно тёплое, это чувство, оно греет изнутри даже на холодной лестнице.
Весь день в школе проходит как в тумане.
Класс 3b – прекрасные, шумные, невыносимые – требует внимания каждую секунду. Эльза ведёт урок немецкого (тема: падежи, дети путают дательный и винительный с завидной регулярностью), потом математику (Филипп снова пишет «4+5=10» и искренне не понимает, почему это неправильно – «ноль же красивее, фрау Эльза!»), потом музыку.
Во время музыки они разучивают осеннюю песенку. Простую, дурацкую, с текстом про жёлтые листья и дождик. Эльза стоит у пианино (школьное, расстроенное ещё хуже её домашнего), аккомпанирует одной рукой, второй дирижирует.
– Начинаем: «Дождик, дождик, не стучи, мы устали от тоски» – раз-два-три…
Дети поют. Кто в лес, кто по дрова. София тянет слишком высоко, Ян – слишком низко, а Лукас (не путать с тем Лукасом, подругой Норы, – этот маленький, рыжий и очень серьёзный) никак не может попасть в ноту «соль».
– Не «ми», Лукас. «Соль». Представь, что ты кот, который хочет молока. Мяу-у-у на высокой ноте.
Лукас старательно мычит. Получается не «мяу», а «бу-у-у», как у овцы. Класс хихикает. Эльза улыбается, но улыбка не доходит до глаз. Они остаются серьёзными, чуть усталыми, с тенями под ними, которые консилер уже не спасает.
Потому что в голове – жёлтый стикер. И тон этого человека. Покровительственный, холодный, мужской. «Люди ещё спят». Не «я», заметьте. «Люди». То есть он говорит от лица всех. Присвоил себе право быть голосом разума.
Эльза ненавидит таких. Ненавидит, когда кто-то решает за других, что правильно, а что нет. Её отец был таким – вечно говорил: «Мы так не делаем», «Люди так не поступают», «Что скажут люди?». Люди, люди, люди. А самого отца никто не спрашивал, хочет ли он вообще жить с семьёй, которая для него – обуза.
Эльза заканчивает урок музыки на пять минут раньше и отпускает детей на перемену. Они вылетают из класса с криками, только пятки сверкают. Она садится за учительский стол, кладёт голову на руки и закрывает глаза.
В обед она пишет Норе.
Коротко, без смайликов, потому что на смайлики нет сил.
«Представляешь, сосед снизу написал мне записку с претензией по поводу каблуков. В 6 утра. Хотя сам долбит на барабанах в 23. Я ответила.»
Нора отвечает через минуту. Сначала – смайлик-кот с поднятой лапой, потом голосовое сообщение. Эльза не может слушать голосовые в школе, поэтому нажимает на расшифровку.
«Скажи адрес. Я приду с виолончелью и сыграю ему Шостаковича в 7 утра. Симфонию номер 5. Очень громко. Он поймёт.»
Эльза усмехается в ладонь. Нора – лучшая подруга, виолончелистка Цюрихского камерного оркестра, человек, который не умеет злиться по-маленькому. Она злится по-большому. С оркестром. В прошлом году она разругалась с соседом из-за того, что он парковался на её месте, и в итоге организовала петицию, подписались двадцать три человека, и сосед переехал. Нора праздновала победу три дня.