Маргарита Богуславская – Сосед сверху (страница 1)
Маргарита Богуславская
Сосед сверху
Глава 1. Шесть утра, каблуки, бетон
Первый удар приходит из ниоткуда.
Киан ещё плывёт в той глубокой, безвидной фазе сна, где нет ни образов, ни мыслей, только чёрная тишина. Идеальная тишина, за которую он платит пятую часть своей зарплаты – чтобы в хрущёвке с тонкими стенами было хотя бы относительно спокойно. Когда он заселялся, хозяйка сказала: «Здесь очень тихо. Верхняя соседка – учительница, ложится рано». Он тогда поверил. Глупо.
Он не просыпается. Тело переворачивается на другой бок автоматически, подушка глушит звук.
Ритмично. Мерзко. С интервалом ровно в секунду. Словно кто-то отбивает телеграфное сообщение: «В-с-т-а-в-а-й, п-о-д-о-н-о-к».
Киан открывает глаза. В комнате серый рассвет – швейцарское небо в ноябре выглядит как мокрая простыня, натянутая на батарею. Он щурится на телефон: 6:02. Четыре пропущенных уведомления от Telegram-канала с мемами, одно от Лукаса – «сведение трека готово?», ноль от мамы. Она перестала писать, когда поняла, что он отвечает раз в три дня.
Над головой, за бетонным перекрытием толщиной в его терпение, кто-то ходит. На каблуках. В шесть утра.
– Твою мать, – выдыхает он в подушку.
Четвёртый день подряд.
Он садится, трёт лицо ладонями. Щетина за ночь превратилась в нечто среднее между брутальным и просто неряшливым. Волосы торчат во все стороны – к утру они живут своей жизнью, независимой от его воли. Во рту – вкус вчерашнего кофе и усталости. И ещё немного – вчерашнего виски, хотя он поклялся себе не пить по рабочим дням. Но вторник был тяжёлым.
Киан работает на частной студии звукозаписи в Цюрихе, недалеко от Лангштрассе. Его смена заканчивается в час ночи, плюс дорога, плюс он всегда задерживается, потому что не может бросить сведение на полутакте. Аранжировщики и битмейкеры – народ нетерпеливый, они приносят проекты с криком «сделай погромче, сделай жирнее», а потом удивляются, почему бас съедает весь вокал. Киан объясняет. Потом объясняет ещё раз. Потом машет рукой и переделывает сам.
В пять утра он рухнул в кровать даже не раздеваясь – только джинсы скинул и зарылся лицом в подушку, которая пахнет уже не кондиционером, а им самим. В шесть – проснулся.
Организм, который должен был бы спать до полудня, работает как вышколенный солдат: три года такого графика превратили его в зомби с идеальным слухом и никакими социальными навыками.
Теперь она ускорилась. Видимо, пошла на кухню. Или к двери. Или, мать её, решила устроить утреннюю зарядку на шпильках. Киан закрывает глаза и на секунду представляет себе это: женщина в цветастом халате бегает по кухне, чеканя шаг, как лошадь на плацу. Гротескно. Почти смешно. Если бы не хотелось убивать.
Киан сидит на краю кровати, ссутулившись, и смотрит в одну точку – на старый торшер с погнутым абажуром, который он выменял у Лукаса за две пачки сигарет три года назад. Лукас тогда сказал: «Он магический. При правильном свете в нём слышно джаз». Киан не услышал джаза ни разу, но торшер всё равно не выбросил. Потому что привык.
Торшер не горит. В комнате холодно. Батареи в этом доме просыпаются только к восьми, потому что у домоуправления своё представление о том, что такое «утро». Господин Майер из 12-й квартиры писал жалобы. Госпожа Ковач из 35-й собирала подписи. Ничего не изменилось. Киан даже не подписывался – он вообще редко что подписывает, кроме договоров на студии.
Он закрывает глаза. Пытается вспомнить, как зовут соседку сверху. Эльза? Эльза. Точно. Он видел её дважды в подъезде – мельком, в полутьме, когда она возвращалась с работы, а он уходил на студию. Волосы собраны в узел, сумка с папками, уставшие глаза. В первый раз она ему кивнула. Во второй – нет. Ничего особенного.
Ничего особенного, которая каждое утро истязает его каблуками.
Киан ложится обратно. Натягивает одеяло до макушки. В тишине под одеялом цоканье становится глуше, но не исчезает. Оно проникает сквозь ткань, сквозь вату, сквозь его желание ненавидеть весь мир. Оно похоже на метроном – только неправильный, сбитый, потому что она не ходит, а мечется. Словно не может найти себе места. Словно её что-то грызёт изнутри, и она вышагивает этот страх по комнате.
Он считает удары.
На пятьдесят седьмом она останавливается. Тишина длится четыре секунды. Потом где-то сверху раздаётся глухой удар – что-то тяжёлое упало на пол. Книга? Стул? Сама соседка? Киан почти надеется на третий вариант, но тут же давит в себе эту мысль. Он не злой человек. Он просто невыспавшийся.
В 6:14 всё стихает.
Он ждёт ещё минуту. Две. Три.
Сон не возвращается.
– Ну и прекрасно, – бормочет он в потолок.
Встаёт, натягивает старые джинсы (у левой штанины дыра на колене – он собирался зашить её ещё в сентябре) и свитер, на ощупь находит тапки. Левая потерялась под кроватью, правая – у стола. Он стоит босиком на холодном полу полминуты, прежде чем замечает левый тапок под подоконником. Откуда он там взялся? Киан не помнит, чтобы подходил к окну.
Идёт на кухню. Там пахнет вчерашним рисом и запустением. Он не ел нормально уже дня три – доширак, яйца, хлеб с маслом. В холодильнике полбанки томатной пасты и плавленый сыр с истекшим месяцем назад сроком годности. Киан открывает сыр, нюхает. Нормально. Сыр – единственное, что переживает человека. Он отрезает кусочек и жуёт, глядя на грязную плиту.
Надо бы помыть. Надо бы много чего.
Киан заваривает растворимый кофе – тот самый, который он презирает, но покупает, потому что лень идти в магазин за нормальным. А ещё потому, что «нормальный» стоит как полсмены на студии, и когда он видит цену за 250 граммов зернового, у него начинает болеть что-то в районе солнечного сплетения. Кофе получается кислым и безвкусным, но он пьёт его стоя у окна. Смотрит на серый Цюрих.
Вдали видна башня собора Гроссмюнстер, и он в сотый раз думает о том, что надо бы туда сходить. Как турист. Хотя живёт здесь уже три года. У него был план: первая неделя – обойти все музеи, вторая – подняться на башню, третья – съездить в Люцерн. Вместо этого он узнал все круглосуточные магазины в радиусе километра и научился различать звук шин на мокром асфальте.
Он замирает с кружкой у губ.
Нет. Показалось.
Сверху тихо.
Киан допивает кофе, моет кружку – единственная привычка, которую он поддерживает с завидной регулярностью. Ещё он всегда выключает за собой свет в ванной и никогда не оставляет ключи в двери. Остальное – хаос.
Идёт в прихожую. На тумбочке лежит блок стикеров – маленький, жёлтый, из мигрантского магазинчика за два франка. Он купил их год назад для записей, но записывать ему было нечего. Два стикера ушли на напоминание «купить хлеб» (хлеб он так и не купил), один – на «позвонить маме» (не позвонил). Остальные двадцать девять ждали своего часа.
Час настал.
Он берёт ручку – обычную синюю шариковую, которую стащил со студии, – и пишет. Почерк корявый, потому что он ещё не проснулся, пальцы дрожат от кофеина и недосыпа, но слова складываются сами собой. Коротко. Сухо. По-немецки и по-русски одновременно, хотя Эльза вроде бы говорит на обоих – он слышал, как она разговаривала по телефону в подъезде. Тихо. С каким-то странным надрывом. Он тогда подумал: «У неё проблемы», но не стал лезть.
Смотрит на надпись секунду. Слишком вежливо. Слишком по-швейцарски. Он перечёркивает «пожалуйста» и пишет сверху – жирно, с нажимом: «ПЕРЕСТАНЬТЕ».
Потом думает. Потом приписывает снизу, мельче:
*«K. из 47-й.»*
Срывает стикер. Выходит в подъезд.
Лестница пахнет сыростью и старыми обоями – кто-то когда-то пытался сделать ремонт, но остановился на стадии «отодрали половину». Лампочка на площадке моргает, как умирающий светлячок. Ей тоже плевать на его режим. Киан поднимается на один пролёт, останавливается перед дверью 52-й квартиры.
Здесь тихо. Из-за двери не доносится ни звука – ни шагов, ни голосов, ни того странного пианино, которое он слышал пару вечеров назад. Не гаммы. Не этюды. Что-то своё. Тихое. Странное. Аккорды, которые не складываются в привычную гармонию, паузы не в тех местах. Он тогда замер у батареи (звук шёл через трубы отопления – единственный бонус этого дома) и слушал минуты три, забыв, что пора на студию. Потом тряхнул головой и ушёл. Но мелодия засела где-то в затылке.
Киан приклеивает стикер чуть выше ручки – так, чтобы сразу бросился в глаза. Секунду колеблется. Потом разворачивается и спускается к себе.
Внутри всё ещё кипит глухое раздражение – оно плещется где-то в груди, тёплое и липкое. Но где-то на дне, там, куда он не заглядывает, шевелится что-то другое. Что-то похожее на любопытство. Кто она? Почему ходит на каблуках в шесть утра? Почему играет странное пианино по вечерам? Почему не спит – или, наоборот, только проснулась?
Он заставляет себя не думать об этом.
Возвращается в спальню, падает на кровать и смотрит в потолок.
До студии ему через час. Можно было бы поспать ещё сорок минут. Тело уже готово – глаза слипаются, мышцы расслабляются, дыхание замедляется. Но мозг не выключается. Он прокручивает стикер снова и снова. Был ли он слишком грубым? Слишком мягким? Может, надо было написать по-французски? Она вроде бы из Женевы, Ханс говорил.