Маргарита Богуславская – Мертвые меня достали (страница 8)

Тим остался стоять в нише, чувствуя себя так, будто его ударили под дых. Будто кто-то сжал его сердце холодной рукой и не отпускал.

Фрау Хольцманн приблизилась и положила холодную ладонь ему на плечо. Её пальцы были ледяными – холоднее обычного, – и Тим вздрогнул, но не отодвинулся.

– Он хороший, – сказала она. – Глупый, но хороший. Не обижай его.

– Я не хотел.

– Знаю. – Она вздохнула так глубоко, что её халат снова надулся. – Но ты должен понять, Тим. Мы все здесь не просто так. У каждого из нас есть… ну, назовём это незавершённым делом. Что-то, что мы не успели сделать, сказать, понять. И иногда это дело – не про челюсть и не про парковку. Иногда это про что-то большее. Про то, что делает человека человеком. Или не делает.

– Про что?

Фрау Хольцманн посмотрела на него долгим взглядом. В её глазах, мутных и старческих, мелькнуло что-то живое. Что-то, что было там до того, как сердце остановилось в две тысячи двенадцатом за игровым автоматом.

– Про то, что вы, живые, забываете делать, пока у вас есть время. Про то, что кажется вам неважным, а на самом деле – это всё. Всё, что остаётся, когда вас уже нет.

Она тоже исчезла.

Тим постоял ещё минуту, прижавшись лбом к холодной стене. Потом выругался сквозь зубы – длинно, со вкусом, используя все слова, которые он знал, и некоторые, которые не знал, но они сами пришли на язык – и пошёл в сторону столовой.

Обеденный перерыв стал следующим кругом ада.

Тим взял поднос с брецелем и яблочным соком и оглядел зал в поисках свободного места. Обычно он садился с Лукасом и ещё парой одноклассников в дальнем углу, у окна, откуда был виден весь двор и можно было отслеживать, кто входит и выходит. Сегодня этот угол был занят – компания девятиклассников устроила там шумное обсуждение чего-то, что требовало активной жестикуляции и громкого смеха. Тим не расслышал, о чём они говорили, но понял, что ему там не рады – один из парней бросил на него быстрый взгляд и отвернулся, будто Тим был привидением. Что было иронично.

Тим двинулся к другому концу зала, где у стены стояли маленькие столики на двоих. Там обычно никто не сидел – место считалось «непрестижным» из-за близости к туалетам и автомату с водой, который вечно булькал и издавал странные звуки, похожие на чей-то кашель. Но сегодня Тиму было всё равно. Ему нужно было просто сесть, съесть свой брецель и пережить этот день.

Сегодня за одним из этих столиков сидела Лена.

Она была одна. Перед ней лежала та же книга, что и в классе – «Песочный человек» Гофмана, теперь Тим разглядел название, потому что оно было написано крупными буквами на потрёпанной обложке, – и стояла чашка с чем-то горячим. Пар поднимался над чашкой и исчезал в воздухе, не долетая до потолка. Наушники висели на шее – чёрные, большие, с потёртыми амбушюрами. Она читала, не поднимая головы, и выглядела так, будто столовой, шума, людей, всей этой суеты – всего этого не существовало. Будто она была в другом мире, и только тело сидело здесь, за пластиковым столиком у туалетов.

Тим замер.

Его поднос дрогнул в руках.

– Давай! Давай! Садись к ней! – Фрау Хольцманн возникла слева, толкая его в бок. Её толчки были неощутимы для тела, но Тим всё равно пошатнулся – от неожиданности, от страха, от того, что она снова здесь, хотя он думал, что она оставила его в покое хотя бы на время обеда.

– Да-да, садись! – Херр Мюллер подскочил справа и начал подталкивать Тима в спину, проходя сквозь его рюкзак. – Лучшее место! Романтичное! У туалета! Моя Хельга и я познакомились в очереди в туалет! Нет, это было не романтично, но мы вспоминали об этом всю жизнь!

– Это место у туалетов, – прошипел Тим, стараясь не шевелить губами слишком заметно. Со стороны это, наверное, выглядело как нервный тик.

– Романтика не в месте, а в душе! – наставительно сказал Херр Мюллер. – И в кольце! Кольцо тоже важно!

Тим сделал шаг в сторону свободного столика у окна, подальше от Лены. Этот столик был свободен – за ним сидела только пустота, и больше никто. Никто из живых, по крайней мере. Призраков там было полно, но они не считались.

Призраки отреагировали мгновенно.

Фрау Хольцманн бросилась ему наперерез, размахивая руками, как мельница крыльями. Херр Мюллер ухватился за его рюкзак – призраки не могут долго удерживать физические предметы, но на секунду-другую их хватает, и этой секунды оказалось достаточно. Тим почувствовал рывок, его тело повело в сторону, поднос качнулся, брецель съехал на край и замер в опасной близости от падения.

– Осторожно! – закричала фрау Хольцманн. – Уронишь! Опять уронишь! Ты вечно всё роняешь!

Тим попытался выровнять поднос, сделал шаг в сторону, пытаясь восстановить равновесие, и…

Врезался в автомат с водой.

Автомат противно звякнул – старым, ржавым звоном, который, наверное, слышали даже в подвале. Кнопка подачи воды залипла, и из носика тонкой струйкой полилась вода прямо на пол. Вода была холодной, почти ледяной, и Тим почувствовал, как брызги попали ему на носки.

Тим отскочил, но было поздно. Его кроссовки уже стояли в небольшой луже, которая быстро разрасталась, как живое существо, захватывающее территорию. Брецель, наконец, не выдержал испытаний и шлёпнулся в воду, подняв небольшой фонтанчик.

Несколько голов в столовой повернулись в его сторону. Кто-то засмеялся. Кто-то покачал головой. Кто-то просто смотрел с тем выражением, с которым смотрят на уличных артистов, когда те падают с одноколесного велосипеда.

Тим стоял посреди зала с пустым подносом, в луже воды, и чувствовал, как его лицо заливает краска. Горячая, противная, предательская краска, которая делала его похожим на помидор.

Фрау Хольцманн вздохнула с выражением «я же говорила» – тем выражением, которое она использовала каждый раз, когда Тим делал что-то не так, а она знала, что так и будет.

Херр Мюллер виновато отступил за автомат, прячась за ним, как ребёнок, который разбил вазу.

– Это был не я, – сказал он из-за автомата. – Это она толкнула.

– Я не толкала! – возмутилась фрау Хольцманн. – Я только направила! Есть разница между «толкнуть» и «направить»!

– Ты его толкнула!

– Я его не толкала, я —

– Заткнитесь! – прошипел Тим сквозь зубы. – Оба заткнитесь!

Он поднял голову и встретился взглядом с Леной.

Она смотрела на него из-за своего столика. Книга была закрыта – она положила на неё ладонь, будто боялась, что кто-то украдёт. Чашка стояла на блюдце, нетронутая. Её лицо было спокойным – таким спокойным, какое бывает у людей, которые уже видели всё и их уже ничем не удивить. Но в глазах мелькнуло что-то… Тим не мог понять, что именно. Не насмешка. Не жалость. Не любопытство даже.

Понимание.

То самое понимание, которое он искал всю жизнь и никогда не находил. Понимание, которое не нуждается в словах. Которое говорит само за себя.

Тим быстро развернулся и пошёл к выходу из столовой, оставляя за собой мокрые следы на полу – каждый отпечаток кроссовки был как подпись под его позором.

В спину ему летели приглушённые смешки одноклассников и возмущённые возгласы уборщицы, которая только что помыла пол и теперь смотрела на лужу с выражением, не предвещающим ничего хорошего.

А ещё – голос фрау Хольцманн:

– Ты бежишь! Ты всегда бежишь! Ты от всех бежишь! От нас бежишь, от себя бежишь, от неё бежишь! Куда ты бежишь, Тим? Куда?

Тим ускорил шаг.

Он бежал.

Потому что не знал, что ещё делать.

Остаток учебного дня превратился в непрерывную пытку.

На математике Тим не мог сосредоточиться. Цифры плыли перед глазами, превращаясь в серые пятна, а фрау Хольцманн сидела на его учебнике – прямо на раскрытой странице, сквозь которую просвечивала формула сокращённого умножения – и комментировала каждое движение Лены, которая сидела в трёх рядах слева.

– Она пишет быстро. Это хорошо. Умная, наверное. А ты, Тим, пишешь как курица лапой. И не просто как курица, а как курица, у которой лапу отдавили.

– Заткнись, – прошептал Тим, уткнувшись в тетрадь.

– Что? – спросил учитель математики, поднимая голову от доски. Это был пожилой мужчина с большими очками и вечно удивлённым выражением лица, будто каждый раз, когда ученик открывал рот, он узнавал что-то новое и шокирующее.

– Ничего, – сказал Тим. – Я просто… решал. Вслух. Помогает думать.

Учитель подозрительно посмотрел на него – взглядом, который говорил «я тебе не верю, но у меня нет сил выяснять правду», – но ничего не сказал и вернулся к доске.

Фрау Хольцманн захихикала.

На биологии Херр Мюллер устроил презентацию на тему «Правильный уход за девушкой». Он размахивал руками, изображая, как нужно открывать дверь, подавать пальто и говорить комплименты. Его трусы при этом съезжали всё ниже, и Тим старался смотреть только на доску, где учитель рисовал строение клетки.

– Комплименты – это важно! – вещал Херр Мюллер, расхаживая между рядами. – Моя Хельга любила, когда я говорил, что её суп вкусный. Даже когда он был невкусным – а он часто был невкусным, потому что она забывала соль, – я всё равно говорил, что вкусный. Потому что женщина должна чувствовать, что её ценят! Что её усилия не проходят даром!

– Ты говорил, что суп вкусный, даже когда он был солёным? – спросил Тим шёпотом.

– Особенно когда он был солёным! – Херр Мюллер остановился перед его партой. – Потому что если женщина пересолила, значит, она старалась. А старания надо поощрять.