Маргарита Богуславская – Мертвые меня достали (страница 9)

– А если она не старалась?

– Тогда надо делать вид, что не заметил, – Херр Мюллер понизил голос до заговорщического шёпота. – И тихо сходить в кафе.

Тим зарылся лицом в учебник.

– А ещё цветы! – добавил Херр Мюллер, не унимаясь. – Не забывай про цветы! Красные розы – это классика! Классика никогда не выходит из моды!

– Красные розы – это пошлость, – поправил его Поэт, материализовавшись на лабораторном столе, прямо на схеме фотосинтеза. – Белые лилии. Вот что нужно дарить настоящей музе. Лилии – цветы чистоты и вдохновения.

– Лилии пахнут как покойник! – возмутился Херр Мюллер.

– Я покойник, и я не пахну! – обиделся Поэт.

– А вот я пахну! – с гордостью сказал Херр Мюллер.

– Вы оба пахнете, – сказал Тим тихо, не поднимая головы. – Просто я уже привык.

Призраки замолчали, обдумывая, комплимент это или оскорбление.

К концу уроков Тим был измотан. Голова гудела, как колокол, глаза слипались, а желание заорать на весь класс становилось всё сильнее. Он собрал вещи – ручки, тетради, пенал, который теперь был закрыт и застёгнут на все замки, чтобы не рассыпаться снова – и вышел в коридор, надеясь, что на улице, на свежем воздухе, призраки хотя бы немного угомонятся.

Надежда не оправдалась.

В школьном дворе его поджидала целая делегация.

Фрау Хольцманн восседала на скамейке у входа, как королева на троне – нога на ногу, руки сложены на груди, взгляд строгий и требовательный. Рядом с ней стояли Херр Мюллер, который нервно теребил край своих трусов, и Поэт, заложивший руки за спину и смотревший в небо с трагическим видом. Фрау Вайс сидела чуть поодаль на урне, делала вид, что заполняет бумаги, но явно прислушивалась к каждому слову.

– Тим! – Фрау Хольцманн встала, когда он появился на крыльце. – Мы тут подумали.

– Это пугает, – сказал Тим.

– Мы решили, что ты должен пригласить её на свидание.

Тим остановился.

– Что? – переспросил он, хотя прекрасно расслышал.

– На свидание! – повторила фрау Хольцманн, будто объясняла что-то очевидное. – Ты, она, кафе. Или кино. Или прогулка. В этом городе много красивых мест. Мост, например. Там очень романтично. Особенно на закате.

– Я не собираюсь никуда её приглашать.

– Почему? – Херр Мюллер выглядел искренне огорчённым. Его лицо вытянулось, и он стал похож на собаку, у которой отобрали кость.

– Потому что я её не знаю!

– Так узнай! – воскликнула фрау Хольцманн. – Для того и свидания! Для того и встречи! Ты же не родился, зная меня? Ты меня узнал. Постепенно. Не сразу.

– Я даже не разговаривал с ней нормально!

– Так поговори!

– Я уронил пенал, и она помогла его собрать! Это не разговор!

– Это начало! – Фрау Хольцманн упёрла руки в бока, приняв позу, которая не оставляла сомнений: она не отступит. – Ты всегда находишь отговорки, Тим! Всегда! Когда я просила найти мою челюсть, ты откладывал три месяца!

– Я её нашёл!

– Нашёл! – она фыркнула. – Через три месяца! Когда она уже была в мусорном контейнере! Я три месяца ходила без челюсти, Тим! Три месяца! Ты представляешь, каково это – не иметь челюсти?

– Ты и сейчас ходишь без челюсти, – заметил Тим, показывая пальцем на её съехавшую в сторону челюсть. – Она у тебя до сих пор болтается.

Фрау Хольцманн обиженно замолчала. Она поправила челюсть, закрепила её на месте и сложила руки на груди.

Херр Мюллер решил вмешаться:

– Тим, послушай старого человека. Я умер от спора о парковке, понимаешь? От спора о парковке! Я мог умереть от чего угодно – от инфаркта, от инсульта, от того, что меня собьёт машина, – но я выбрал спор о парковке. Потому что я боялся сделать главное – сказать Хельге, что она была права. Всегда была права. Во всём. А теперь поздно. Поезд ушёл. Дверь закрылась. Свет погас.

– Ты призрак, – сказал Тим. – Ты можешь ей сказать. Прийти в дом престарелых и сказать.

– Она меня не слышит, – голос Херра Мюллера дрогнул так сильно, что Тим услышал это даже сквозь шум школьного двора. – Она в доме престарелых в Шпандау. Я был там. Сто раз был. Стою рядом с её креслом, а она смотрит телевизор и не видит меня. И не слышит. А я хожу за тобой и надеюсь, что хоть ты не совершишь моих ошибок. Что хоть у тебя получится.

Тим замолчал.

Поэт шагнул вперёд.

– Тим, – сказал он. – Я отравился цианидом в двадцать третьем. Потому что мне казалось, что любовь – это боль. Что страдание – это искусство. Что чем сильнее ты страдаешь, тем выше твоё искусство. Я был дураком. Искусство – это жизнь. А любовь – это… это просто быть рядом. Дышать одним воздухом. Смотреть на один закат. Слушать, как кто-то дышит во сне. Это не боль. Это не страдание. Это – всё.

Он посмотрел на Тима в упор. Его глаза, серые и прозрачные, как у всех призраков, вдруг стали почти живыми. Почему-то сейчас, в этот момент, он выглядел более реальным, чем многие живые люди, которых Тим знал.

– Ты можешь смотреть на закаты, – сказал Поэт. – Пока можешь. Пока у тебя есть глаза. Пока есть небо. Пока есть кто-то рядом.

Тим открыл рот, чтобы ответить – сказать что-то умное, или циничное, или хотя бы нейтральное, – но в этот момент из школы вышла Лена.

Она была одна. Наушники на шее, пальто расстёгнуто, несмотря на холодный ветер, в руках – книга и рюкзак, который висел на одном плече и то и дело сползал. Она шла медленно, не торопясь, и смотрела себе под ноги, будто считала трещины в асфальте. Или будто боялась наступить на что-то, чего никто, кроме неё, не видит.

Призраки замерли.

Фрау Хольцманн прижала палец к губам так быстро, будто боялась, что даже её дыхание может спугнуть Лену. Херр Мюллер затаил дыхание – хотя Тим знал, что призракам не нужно дышать. Поэт прижал руки к груди и замер в позе, которую Тим видел только на старых фотографиях – позе человека, который молится, хотя давно забыл, кому.

Тим стоял как вкопанный, чувствуя, что сейчас самое время что-то сказать, что-то сделать, но язык прилип к нёбу, а ноги налились свинцом. Он не мог пошевелиться. Не мог издать ни звука. Мог только смотреть.

Лена прошла мимо. В двух метрах от него.

Не подняла головы.

Не посмотрела.

Не замедлила шаг.

Исчезла за воротами школы, свернула за угол, и Тим услышал, как её шаги затихают в отдалении.

Тим выдохнул. Воздух вышел из него со свистом, как из проколотого шарика.

И тут же получил подзатыльник от фрау Хольцманн. Неощутимый, но от этого не менее обидный.

– Больно же! – возмутился он, потирая затылок. – Прекратите!

– Не больно, – фыркнула она. – Я призрак. Я не могу сделать больно. Физически, по крайней мере. Но хочу! Хочу сделать больно, чтобы ты наконец пошевелился! Чтобы ты перестал стоять как столб и начал делать!

– Я пошевелюсь, – сказал Тим. – Потом.

– Когда потом?

– Завтра.

– Завтра! – фрау Хольцманн закатила глаза так сильно, что они почти исчезли. – Завтра она познакомится с кем-нибудь другим! Завтра будет поздно! Завтра кто-то другой подойдёт к ней первым, и ты останешься смотреть в окно и жалеть!

– Куда поздно? Она просто новенькая!

– Она не просто новенькая! – фрау Хольцманн почти кричала. Её голос echoed в пустом школьном дворе, и Тим на секунду испугался, что его услышат живые. Но никто не обернулся. Никто не слышал. – Она —

Она замолчала на полуслове. Её челюсть снова съехала, и она поправила её дрожащей рукой. Пальцы у неё тряслись – не от холода, не от старости, а от чего-то другого. От волнения. От того, что она хотела сказать что-то важное, но не могла.

– Она что? – спросил Тим.

Фрау Хольцманн покачала головой.

– Не могу сказать. Не имею права. Это… это не моё. Не мне. Не сейчас.