Маргарита Богуславская – Мертвые меня достали (страница 10)

Она исчезла.

Херр Мюллер вздохнул – тяжело, протяжно, как паровоз на вокзале – покачал головой и тоже растворился в воздухе, оставив после себя только холодное пятно, которое быстро рассеялось.

Поэт задержался.

– Она тебя заметила, – сказал он тихо. – В столовой. Она смотрела на тебя. Я видел. Я всё вижу, я поэт.

– Она смотрела, потому что я разлил воду. Потому что я врезался в автомат. Потому что я вёл себя как идиот.

– Нет. – Поэт улыбнулся печальной улыбкой – той улыбкой, которая бывает у людей, которые знают что-то, чего не знаешь ты, и не могут тебе этого объяснить. – Она смотрела, потому что ты – единственный в этой школе, кто ведёт себя так же странно, как она. Потому что ты – такой же. И она это видит. Она это чувствует.

Он исчез.

Тим остался стоять посреди школьного двора, чувствуя, как осенний ветер холодит щёки, и смотрел на ворота, за которыми исчезла Лена.

Домой он шёл пешком, хотя обычно ездил на подземке. Нужно было проветрить голову. Выдуть из неё все мысли, все сомнения, все голоса призраков, которые всё ещё звучали в ушах, даже когда рядом никого не было.

Призраки оставили его в покое. Во всяком случае, те, кто обычно его преследовал – фрау Хольцманн, Херр Мюллер, Поэт, фрау Вайс. Они исчезли, растворились, оставив его одного с его мыслями.

Но на улицах этого города всегда было много других. Тех, кто не привязан к нему лично, но всё равно существует, всё равно появляется, всё равно смотрит.

Женщина, которая ждала автобус на остановке, хотя автобусы перестали здесь ходить в девяностом. Она стояла с прозрачной сумкой и смотрела на дорогу, и в её взгляде было столько терпения, что Тиму стало страшно.

Мужчина, который шёл через стену супермаркета, неся невидимую сумку. Он нёс её бережно, как что-то очень хрупкое, и Тим подумал: может быть, там были продукты, которые он так и не принёс домой.

Ребёнок, который сидел на качелях в пустом дворе и раскачивался сам по себе. Он смеялся, но смех был беззвучным, и от этого становилось ещё страшнее.

Тим прошёл мимо, не поднимая глаз. Правило номер один: не смотреть дольше трёх секунд.

Дома он бросил рюкзак в прихожей – прямо на пол, рядом с дверью, даже не сняв обувь – прошёл на кухню, налил воды из-под крана. Вода была холодной, почти ледяной, и он выпил её залпом, не чувствуя вкуса.

Фрау Эпштейн сидела в коридоре на привычном месте – у стены, прислонившись спиной к обоям, смотря в одну точку. Она не пошевелилась, когда он проходил мимо. Она вообще никогда не шевелилась. Может быть, она ждала. Может быть, уже перестала.

Фрау Хольцманн, к счастью, не появилась.

Тим сел за стол, достал телефон, открыл школьный чат.

Новое сообщение от Лукаса: «Ты видел новенькую? Стремная какая-то. В пальто ходит как бабка. И наушники вечно на шее. Слышал, она из Лейпцига, там все такие».

Тим хотел написать что-то вроде «отвали, нормальная она», но передумал. Только лайкнул сообщение, чтобы Лукас не думал, что он игнорирует.

Потом открыл поиск и набрал: «Лена Лейпциг Берлин».

Ничего. Конечно, ничего. Она же только перевелась. Её ещё нет в соцсетях, нет в общих чатах, нет в списках. Она как тень – есть, но не оставляет следов.

Он отложил телефон и уставился в окно. Во дворе соседского дома кто-то выгуливал собаку – большой рыжий пёс, похожий на лису, носился по газону и лаял на ворон. На крыше напротив сидел голубь и чистил перья, периодически косясь на пса с выражением, которое можно было прочитать как «идиот». Всё было нормально. Обычно. Живо.

Кроме того, что в его квартире было холодно. Всегда холодно, когда рядом призраки.

Он лёг спать рано. Усталость взяла своё – тяжёлая, липкая усталость, которая навалилась на него, как одеяло из мокрого песка. Он заснул почти сразу, даже не успев досчитать до десяти.

Проснулся он от холода.

Такого холода, какой бывает только зимой, когда отключают отопление, или когда ты оказываешься в комнате, полной призраков. Холода, который не идёт снаружи, не проникает через щели в окнах, не поднимается с пола. Холода, который рождается внутри, в самой середине комнаты, и расходится кругами, как от камня, брошенного в воду.

Тим открыл глаза.

Комната была полна призраков.

Фрау Хольцманн сидела на его письменном столе, положив ногу на ногу. В тусклом свете уличного фонаря, пробивавшемся сквозь щель в шторах, она выглядела почти нормально – почти живой, почти тёплой.

Херр Мюллер стоял у шкафа, прислонившись спиной к дверце. Его трусы, слава богу, были на месте и не сползали.

Поэт парил под потолком, заложив руки за спину, и смотрел вниз на Тима с выражением, которое трудно было описать – не жалость, не любовь, а что-то среднее.

Фрау Вайс сидела на подоконнике с папкой на коленях и что-то записывала.

А за ними – другие. Те, кого Тим видел сегодня в школе. Женщина с ребёнком – ребёнок спал у неё на руках, прозрачный и безмятежный. Парень с гитарой, который тихонько перебирал струны, и от этого в комнате разливалась тихая, едва слышная мелодия. Старуха с авоськой, полной невидимых продуктов. Мужчина в строгом костюме, который стоял в углу и смотрел на свои часы, хотя его часы давно остановились. И ещё много, много других – они заполняли всю комнату, стояли в дверях, выглядывали из-за штор, сидели на полу, прислонившись к стенам.

Все они смотрели на Тима.

Не агрессивно. Не требовательно. Просто – смотрели. Ждали.

– Что… – начал Тим, садясь на кровати. Одеяло сползло, и холод тут же набросился на него, как стая голодных зверей. – Что происходит?

Фрау Хольцманн встала.

– Тим, – сказала она. – Мы тут собрались, чтобы поговорить.

– Вы собрались? – Тим оглядел комнату. – У меня в спальне? В три часа ночи?

– Время не имеет значения, – сказала фрау Хольцманн. – Мы – мёртвые. Для нас всегда сейчас. Сейчас, которое никогда не заканчивается. Сейчас, в котором нет завтра и нет вчера.

– А для меня – сейчас, и я хочу спать!

– Поспишь потом, – отмахнулась фрау Хольцманн. – Вечность – это долго. Очень долго. Дольше, чем ты можешь себе представить. А сейчас слушай. Внимательно слушай, потому что я не буду повторять.

Она сделала шаг вперёд. Остальные призраки замерли – даже парень с гитарой перестал играть.

– Тим, – сказала она. – Ты видишь нас с детства. Ты выполняешь наши просьбы. Ты терпишь наши капризы. Ты – хороший мальчик. Мы это ценим. Мы все это ценим. Даже те, кто никогда тебе этого не говорил.

– Спасибо, – растерянно сказал Тим. Он не знал, куда девать глаза – на них всех смотреть было невозможно, а смотреть в сторону было страшно.

– Но ты не понимаешь главного, – продолжила фрау Хольцманн. – Ты думаешь, что мы просто… досадная помеха. Мухи, которые жужжат над ухом. Ошибка в программе. Баг в системе. Но это не так.

Она подошла ближе. Холод от неё стал почти невыносимым – Тим почувствовал, как его зубы начинают стучать.

– Мы здесь, потому что мы что-то не доделали. Не досказали. Не допоняли. А ты – ты наш шанс. Ты – тот, кто может сделать то, что мы не успели. Тот, кто может сказать то, что мы не сказали. Тот, кто может прожить так, как мы не смогли.

– Что я должен сделать? – голос Тима дрогнул. Он чувствовал, как слёзы подступают к глазам, и ненавидел себя за это. – Скажите мне. Я сделаю. Что угодно. Только скажите.

– Жить, – сказала фрау Хольцманн. – Настоящую жизнь. Не прятаться, не бояться, не откладывать на завтра. Жить так, как мы не смогли. Дышать полной грудью. Смотреть открытыми глазами. Говорить, что думаешь. Делать, что хочешь.

– И при чём здесь Лена?

Фрау Хольцманн улыбнулась. Улыбка была тёплой – настолько тёплой, насколько вообще может быть тёплым призрак.

– Ты сам это узнаешь. Если перестанешь тупить.

– Я не туплю!

– Ты тупишь! – хором сказали все призраки. Голоса их слились в один – гулкий, низкий, вибрирующий, как звук органа в пустой церкви.

Тим закрыл лицо руками.

– Я просто хочу покоя! – крикнул он в темноту. – Я хочу нормальной жизни! Чтобы меня не преследовали мёртвые, чтобы я мог спокойно учиться, спать по ночам, чтобы —

Он замолчал.

Потому что в комнате стало тихо.

Очень тихо.

Тише, чем он когда-либо слышал.

Он убрал руки от лица.

Призраки смотрели на него. Но не так, как раньше. Не требовательно, не агрессивно, не настойчиво. Они смотрели… обиженно. Как смотрят дети, которым сказали, что их рисунок – это просто бумага с каракулями.