Маргарита Богуславская – Мертвые меня достали (страница 5)

Фрау Хольцманн не отходила от него ни на шаг. Она комментировала каждое движение Лены, каждое её дыхание, каждый поворот головы. Тим чувствовал себя так, будто смотрел футбольный матч с комментатором, который болеет за другую команду и при этом сидит у тебя на плече.

– Смотри, как сидит. Прямо. Спина ровная. Это важно для здоровья. Не то что ты – горбатишься за партой, как столетний старик. А книгу посмотри какую! – фрау Хольцманн прищурилась, пытаясь разглядеть обложку. – "Песочный человек". Классика! Не какая-нибудь ерунда про вампиров и любовь. Умная девочка. Тебе такая и нужна.

– Фрау Хольцманн, – прошептал Тим, не поворачивая головы, чтобы никто из живых не заметил, что он разговаривает сам с собой, – я сейчас пишу. У нас урок.

– Пиши! Пиши! – Она махнула рукой, чуть не сбив невидимую вазу. – Ты всё равно пишешь как курица лапой. Лучше смотри туда!

Она ткнула костлявым пальцем в сторону Лены.

Тим, сам не зная зачем, поднял глаза.

Лена писала что-то в тетради. Её пальцы были длинными, бледными, с коротко остриженными ногтями. Без колец. Без украшений. Без лака. Она писала аккуратно, почти каллиграфически – он видел это даже с расстояния в две парты. Буквы выходили ровными, строчки прямыми, будто она не писала, а чертила, как архитектор.

Наушники так и висели у неё на шее. Она их не надела. Может быть, потому что в новой школе нельзя. Может быть, потому что она хотела слышать.

Тим смотрел на неё, на её сосредоточенное лицо, на прядь волос, упавшую на лоб, на то, как она слегка кусала губу, когда думала над ответом, и вдруг почувствовал, что призраки вокруг него затихают.

Фрау Хольцманн замолчала. Херр Мюллер перестал орать про кольцо и просто сидел на учительском столе, свесив ноги, и смотрел. Поэт опустился на пол и тоже смотрел. Даже парень с гитарой перестал играть.

Тим не знал, сколько это длилось. Секунду. Десять секунд. Может быть, минуту. Время для призраков текло иначе, и он уже научился не полагаться на свои ощущения.

А потом Лена подняла голову и посмотрела на него.

Их взгляды встретились.

Её серые глаза были спокойными, почти равнодушными. Она смотрела на Тима так, будто он был частью интерьера – не опасной, не интересной, просто существующей. Как стул. Как парта. Как карта на стене.

Но в этом равнодушии было что-то такое, от чего у Тима перехватило дыхание. Потому что это было не то равнодушие, когда человеку всё равно. Это было равнодушие того, кто уже научился не показывать свои чувства. Кто уже понял, что если смотреть слишком долго, то можно увидеть то, что не должен видеть. Или показать то, что не должен показывать.

Тим почувствовал, как его лицо заливает краска. Горячая, противная, предательская краска, которая выдавала его с головой.

Он дёрнулся, чтобы отвернуться, и в этот момент локтем задел пенал.

Пенал полетел на пол.

Это был старый пенал, ещё с девятого класса, с заедающей молнией и дыркой в углу. Тим давно собирался его заменить, но всё как-то не доходили руки. И вот теперь этот пенал, верный спутник всех его школьных лет, предал его самым позорным образом.

Ручки, карандаши, маркеры – всё это грохнулось на пол с таким звуком, который в тишине класса (Херр Беккер как раз сделал паузу для драматического эффекта, подняв карту над головой, чтобы все видели, как Берлин разделён пополам) прозвучал как взрыв. Как выстрел. Как падение стены.

– Чёрт, – выдохнул Тим и наклонился, чтобы собрать всё это хозяйство.

Конечно, призраки решили помочь. Потому что когда у тебя и так всё валится из рук, вселенная считает, что самое время добавить ещё немного хаоса.

Херр Мюллер начал поднимать ручки и бросать их Тиму в лицо. Не со зла – он искренне пытался помочь. Но его прозрачные пальцы проходили сквозь ручки, и те взлетали в воздух, падали обратно, отскакивали от пола и укатывались под соседние парты. Поэт попытался собрать карандаши в аккуратную стопку, но они проходили сквозь его ладони и падали обратно с тихим стуком, который в тишине казался оглушительным. Фрау Вайс стояла рядом и давала инструкции, которые никто не мог выполнить: «Сначала синие, потом красные, зелёные отдельно, чёрные в левый угол пенала».

Фрау Хольцманн стояла над ним и командовала:

– Быстрее! Быстрее! Она смотрит! О боже, она точно смотрит! Тим, ради всего святого, не поднимай голову!

Тим понял, что сейчас расплачется от унижения.

Он, семнадцатилетний парень, который видел мёртвых каждый день и уже почти привык к этому, который перешагивал через фрау Эпштейн в коридоре и чистил зубы под комментарии фрау Хольцманн, – он сидел на корточках посреди класса, собирал ручки и чувствовал, как слёзы подступают к глазам.

Не потому, что было больно. Не потому, что было страшно. А потому, что было стыдно. Перед ней. Перед этой девочкой из Лейпцига, которая смотрела на него с таким спокойным любопытством, будто он был диковинным зверем в зоопарке.

И в этот момент рядом с ним опустилась чья-то рука.

Тонкие бледные пальцы подняли красный маркер и аккуратно положили его в пенал.

Тим поднял голову.

Лена стояла рядом на корточках. Её лицо было совсем близко – Тим видел маленькую родинку у неё над губой, видел, как её волосы падают на щёки, падая из хвоста всё новыми и новыми прядями, видел, что она смотрит на него с лёгким любопытством, но без насмешки. Без той насмешки, которую он ожидал. Без торжества. Просто – любопытство. И ещё что-то. Что-то, что он не мог назвать.

– Ты уронил, – сказала она.

Голос у неё был тихим, немного хрипловатым, с лёгким напевом, который выдавал в ней уроженку Лейпцига. Не акцент даже – так, намёк на акцент, тень другого произношения.

– Я… да. Спасибо, – выдавил Тим. Голос его прозвучал хрипло и глупо, как у лягушки, которую раздавили, но она ещё пытается квакать.

Лена кивнула и подняла ещё две ручки. Она складывала их в пенал с такой спокойной аккуратностью, будто ничего особенного не происходило. Будто она каждый день помогала мальчикам собирать рассыпавшиеся пеналы. Будто это было самым обычным делом на свете.

Призраки замерли.

Фрау Хольцманн сложила руки на груди и смотрела на эту сцену с выражением, которое Тим мог описать только как «гордость пополам с умилением». Херр Мюллер вытирал невидимую слезу – он делал это каждые пять минут в течение всего времени, которое Тим его знал, и Тим так и не понял, плакал ли Херр Мюллер на самом деле или просто привык вытирать глаза, когда эмоций не хватало. Поэт тихо бормотал: «Она касается его мира… Она касается его…»

– Вот, – Лена положила последний карандаш и поднялась, отряхивая колени. – Теперь всё.

– Спасибо, – повторил Тим. Он тоже встал, чувствуя, как затекли ноги. Они стояли друг напротив друга, и весь класс смотрел на них. Херр Беккер прервал лекцию и наблюдал за сценой с лёгким недоумением, приоткрыв рот так, что его усы разъехались в разные стороны, как два разведённых моста.

– Я Тим, – сказал Тим, понимая, что это звучит глупо, но не зная, что ещё можно сказать. Он представился так, будто они не сидели в одном классе, будто она не видела его имя в списке, будто он был новеньким, а не она.

– Я знаю, – ответила Лена. – Ты сидишь через два ряда. У окна. Ты всегда смотришь в окно на истории.

Тим моргнул.

Она заметила. Она его заметила. С первого дня. С первой минуты. Пока он пялился на неё, она тоже смотрела. Не на него – нет, она смотрела в окно, как он. Но она видела. Она знала.

– Я… да, – сказал он. – Там интереснее.

Лена чуть улыбнулась. Уголками губ. Едва заметно. Если бы он не смотрел так пристально, он бы пропустил эту улыбку.

– Там небо, – сказала она. – А здесь – стена.

Она кивнула на карту, которую всё ещё держал Херр Беккер, и вернулась на своё место. Спокойно, не спеша, как будто ничего не произошло.

Тим сел. Его сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.

Фрау Хольцманн опустилась рядом с ним на стул – сквозь него, конечно, но он уже привык, – сложила руки на коленях и довольно вздохнула. Вздох был таким глубоким, что её халат надулся, как парус.

– Ну? – спросила она. – Видишь теперь?

– Вижу что? – прошептал Тим. Голос его дрожал, и он ненавидел себя за эту дрожь.

– Она. – Фрау Хольцманн кивнула в сторону Лены. – Она тоже.

– Что – тоже?

Но фрау Хольцманн только загадочно улыбнулась и приложила палец к губам. Третий раз за урок. Это был рекорд.

Тим посмотрел на Лену. Она писала в тетради, не поднимая головы. Наушники всё так же висели у неё на шее – чёрные, большие, с потёртыми амбушюрами, такие, какие носят диджеи или люди, которым нужно отгородиться от мира. Пальцы выводили ровные строки, и Тим вдруг подумал: а что она пишет? Конспект? Или что-то другое? Может быть, письмо? Может быть, стихи?

Она тоже?

Тоже что?

Видит? Слышит? Понимает?

Или призраки просто свихнулись? Может, они все – и фрау Хольцманн, и Херр Мюллер, и Поэт, и вся эта толпа, заполнившая класс, – просто сошли с ума? Решили, что каждая новенькая – это знак? Что каждая девочка с серыми глазами и старым пальто – это та самая, которую они ждали?

Тим провёл рукой по лицу. В голове был хаос. Мысли перемешивались, сталкивались, взрывались, как фейерверки в новогоднюю ночь.

Он посмотрел на фрау Хольцманн. Она сидела на краю его парты, болтала ногами и напевала что-то себе под нос. Старая песенка, которую Тим слышал от бабушки – про любовь и про то, что «всё придёт к тому, кто умеет ждать». Бабушка умерла, когда Тиму было десять, и он иногда думал: а где её призрак? Почему она не приходит? Может быть, потому, что ей не о чем его просить? Или потому, что она ушла туда, откуда не возвращаются даже призраки?