Маргарита Богуславская – Мертвые меня достали (страница 4)

– Сегодня, – сказал Херр Беккер, окидывая класс взглядом, который должен был означать «приготовьтесь к чему-то важному», – у нас особенный урок. Но сначала – у нас новенькая.

Он повернулся к двери и кивнул кому-то, кто ждал в коридоре. Тим не видел, кому именно, но услышал тихий вздох – такой, будто человек за дверью набирал в грудь побольше воздуха, чтобы справиться с тем, что ждало впереди.

– Входите, – сказал Херр Беккер.

Дверь открылась.

И мир Тима перевернулся.

Не потому, что она была красивой. Хотя, если подумать, она была. Но не той крикливой, заметной красотой, которую одноклассники обычно обсуждали в чатах, отправляя друг другу смайлики с сердечками. Она была какой-то… другой. Той красотой, которую не замечаешь сразу. Которая проявляется постепенно, как фотография в проявителе – сначала только общие очертания, потом тени, потом вдруг – лицо, и ты понимаешь, что смотрел на это всё время, но не видел.

Лена – как она представилась через секунду – стояла в дверях, слегка сутулясь, будто пыталась занять меньше места. На ней было старомодное пальто тёмно-зелёного цвета, слишком тёплое для сентября, и большие наушники висели на шее, как талисман – может быть, для защиты, может быть, для того, чтобы было куда спрятаться, если станет слишком громко. Тёмные волосы были собраны в небрежный хвост, из которого то и дело выбивались пряди, и она не поправляла их, будто давно перестала обращать внимание. А глаза – серые, спокойные, немного уставшие – смотрели куда-то в сторону, будто она оценивала класс, но не хотела, чтобы это было заметно. Будто уже знала, что её будут рассматривать, и решила не давать этому никакого значения.

– Лена, – повторила она. – Из Лейпцига.

Голос у неё был тихим, почти шёпотом, но в этом шёпоте слышалась какая-то странная сила – так тихо падает снег, но через час весь город становится белым.

Херр Беккер указал ей на свободное место – за две парты от Тима, ближе к окну. Лена кивнула, прошла к парте, села, положила перед собой тетрадь и старую, потрёпанную книгу. Тим не разобрал название – только видел, что обложка тёмная, с потёртыми краями, будто книгу читали сто раз и каждый раз с любовью. Потом она замерла.

Всё. Никаких лишних движений. Никакой попытки оглядеться, познакомиться, занять место, обратить на себя внимание.

Как будто она делала это сотни раз. Переезжала, входила в новые классы, садилась за чужие парты, и каждый раз одно и то же – любопытные взгляды, шёпот за спиной, попытки подружиться, которые она, наверное, уже научилась мягко отклонять.

Тим почувствовал что-то похожее на укол узнавания. Не её. Ситуации. Этого чувства, когда ты – чужой в комнате, полной людей, которые знают друг друга с детства. Когда ты – пришелец, и каждый твой жест, каждое слово, даже просто то, как ты сидишь, – всё это рассматривают под микроскопом, ищут странности, подтверждение того, что ты «не такой».

Но думать об этом было некогда.

Потому что именно в этот момент призраки сошли с ума.

Это началось с фрау Хольцманн.

Она соскочила с подоконника так резко, что Тим на секунду испугался – сейчас разобьётся, упадёт вниз головой, и ему придётся объяснять учителю, почему он смотрит в пустоту с таким ужасом на лице. Но призраки не разбиваются. Они просто… перемещаются. Из одного места в другое, быстрее, чем может уследить глаз, быстрее, чем Тип успевал моргнуть.

Фрау Хольцманн переместилась прямо перед его лицом.

Её челюсть, которую она вечно забывала закреплять, съехала в сторону, но она этого даже не заметила. Её глаза – мутные, старческие, но сейчас горевшие каким-то нечеловеческим огнём – впились в лицо Тима с такой силой, что он инстинктивно откинулся на спинку стула, едва не упав.

– Это она, – прошипела фрау Хольцманн. Голос её был низким, вибрирующим, каким он становился только в моменты крайнего возбуждения – Тим слышал такой голос всего дважды: когда она узнала, что в соседнем доме кто-то выбросил почти новый диван, и когда поняла, что Тим потерял ключи от квартиры. Но сейчас было что-то другое. Что-то большее. – Это она, ты, бестолочь!

Тим открыл рот, чтобы спросить «кто – она?», но не успел.

Потому что в класс начали влетать остальные.

Херр Мюллер материализовался из пола прямо перед учительским столом. Он был в своих неизменных трусах – Тим уже привык, но каждый раз внутренне морщился, – взлохмаченный, с выпученными глазами, и орал так, что, казалось, стены должны были дрожать:

– Кольцо! Сейчас же кольцо! Она здесь! Я знал! Я вам говорил!

Тим покосился на Херра Беккера. Тот спокойно открывал папку со стеной, доставал какие-то бумаги, карты. Не слышал. Не видел. Конечно. Никто из живых никогда не слышал и не видел.

Кроме Тима.

Поэт влетел в класс через окно. Сквозь стекло. Он парил под потолком, раскинув руки, как распятый – или как актёр, который играет распятого в дешёвом театре, – и декламировал на весь класс то, что слышал только Тим:

– Её глаз – ворота в другой мир! Её молчание – ключ к моему сердцу!

Тим зажмурился. Открыл. Поэт не исчез. Он спустился ниже и теперь кружил вокруг парты Лены, заглядывая ей в лицо с выражением восторженного благоговения, которое Тим видел только у религиозных фанатиков в документальных фильмах.

– Такая муза… – бормотал Поэт. – Такая муза… Ах, если бы я был жив… а ты, балда, сидишь и ничего не делаешь!

Фрау Вайс появилась у двери с неизменной папкой. Она не кричала, не металась, не кружила вокруг Лены, как другие. Она просто стояла и смотрела – на Лену, потом на Тима, потом снова на Лену – и её губы шевелились, будто она что-то подсчитывала, оформляла, ставила галочки в невидимых документах.

– Интересно, – услышал Тим её бормотание. – Очень интересно. Совместимость по месту жительства? Проверим. Социальный статус? Нужны данные. Образование? Школа. Это уже что-то. Возраст? Подходит. Психологическая совместимость? Пока неясно. Требуется дальнейшее наблюдение.

А потом пришли другие.

Тим не знал, откуда они взялись. Может быть, они всегда были здесь, в стенах гимназии, в подвалах, на чердаках, в тех углах, куда не проникает живой свет. Может быть, их привлекло то же самое, что привлекло фрау Хольцманн и остальных. Может быть, они просто почуяли что-то – запах, звук, дрожь в воздухе – и потянулись, как мотыльки на свет.

Они появлялись из воздуха. Из стен. Из-под парт.

Старик в форме восточногерманской полиции – с усами, которые могли поспорить с усами Херра Беккера. Женщина с ребёнком на руках – ребёнок был прозрачным, как дым, но глаза у него были огромные и внимательные, и он смотрел прямо на Лену. Молодой парень в кожанке, с гитарой за спиной, похожий на панка из восьмидесятых – только что с концерта, только что из другого мира. Старуха с авоськой, полной невидимых продуктов, которые она, наверное, несла кому-то, кто уже не мог их съесть. Мужчина в строгом костюме, с перерезанным галстуком – будто кто-то ножницами, и он так и не успел его заменить.

Они выстраивались вдоль стен, толпились в проходах, заглядывали через плечи живых учеников. Они смотрели на Лену.

И на Тима.

– Что происходит? – прошептал Тим, не обращаясь ни к кому конкретно. Вопрос повис в воздухе, и никто не ответил – призраки были слишком заняты, пялясь на новенькую.

Фрау Хольцманн опустилась на его парту, прямо на тетради. Она была так близко, что он чувствовал холод, исходивший от неё, – тот самый холод, который всегда появлялся, когда призраки слишком близко. Не холод смерти – нет, смерть была тёплой и липкой, как патока. Это был холод ожидания. Холод того, что ещё не случилось, но уже стоит за порогом и дышит в замочную скважину.

– Она, – сказала фрау Хольцманн, и в её голосе вдруг исчезла вся обычная ворчливость. Исчезли жалобы на его футболку, на его привычку поздно ложиться, на то, что он не ест суп. Осталось только что-то серьёзное. Почти торжественное. Такое серьёзное, что Тим почувствовал, как у него пересохло в горле. – Она – твой шанс.

– Шанс на что?

Но фрау Хольцманн только покачала головой и приложила палец к губам. Жест, который она повторяла каждый раз, когда не могла или не хотела говорить прямо. Или когда знала, что если скажет, то всё испортится. Или когда ответ должен был прийти сам, без подсказок.

– Сами должны понять, – прошептала она. – Так работает.

Тем временем Херр Беккер начал урок.

– Тридцатого сентября одна тысяча девятьсот шестьдесят первого года, – сказал он, разворачивая карту Берлина. Карта была старой, пожелтевшей по краям, с надрывами на сгибах – Херр Беккер пользовался ею уже лет двадцать, и она видела больше уроков, чем любой из учеников в этом классе. – Стена была ещё не бетонной. Колючей проволокой. Но она уже была.

Он начал рассказывать про разделённый город, про беглецов, которые прыгали из окон в натянутые простыни, про тоннели под землёй, которые копали месяцами, по сантиметру в день, про тех, кто не успел – кто остался на той стороне, когда закрылась последняя дверь.

Тим пытался слушать. Правда, пытался.

Но призраки не давали.

Херр Мюллер уселся прямо на учительский стол, свесил ноги и продолжил орать про кольцо – Тим так и не понял, какое кольцо, откуда и зачем, но, судя по голосу Херра Мюллера, кольцо было жизненно важным для всего мироздания. Поэт парил над головами учеников и периодически издавал трагические вздохи, похожие на завывание ветра в трубе. Женщина с ребёнком стояла у окна и смотрела на Лену с выражением, которое Тим мог описать только как «материнское одобрение» – будто она уже выбрала для своего прозрачного ребёнка невестку. Парень с гитарой наигрывал что-то невидимое, и от этого у Тима начинала болеть голова – мелодия была знакомая, из девяностых, которую его отец слушал на старой кассете, но слов он не помнил.