Маргарита Богуславская – Мертвые меня достали (страница 3)

Поезд нырнул в туннель, и за окном стало темно. В стекле отразилось его собственное лицо – уставшее, с мешками под глазами, с вечно взлохмаченными волосами, которые не слушались ни расчёски, ни геля, ни воды. Ему было семнадцать, но он выглядел на все двадцать пять. Иногда он думал, что это потому, что он слишком много времени проводит с мёртвыми. Может быть, это было заразно.

Он надеялся, что этот учебный год будет спокойным.

Очень надеялся.

Но где-то глубоко внутри, в том месте, где живут все его страхи и предчувствия, он уже знал, что спокойным он не будет. Фрау Хольцманн не предупреждала просто так. Если она говорила «будь внимателен», это означало, что сегодня что-то случится. Что-то, что изменит всё.

Тим не знал, что именно. Он только знал, что это уже близко. Как поезд, который вот-вот вынырнет из туннеля на свет.

В гимназии его ждали.

Не учителя – учителям было всё равно, кто и когда приходит, лишь бы не опаздывал на первый урок. Не одноклассники – они уже привыкли, что Тим появлялся из ниоткуда, здоровался, садился на своё место и больше ни с кем не разговаривал до самого звонка. Его ждала фрау Хольцманн, которая уже сидела на подоконнике в классе, когда Тим вошёл.

– Ты опоздал на четыре минуты, – сказала она с удовлетворением в голосе. – Я считала. Семьдесят две секунды до звонка, потом сто сорок восемь секунд после. Итого ровно четыре минуты.

– Доброе утро, фрау Хольцманн, – прошептал Тим, проходя к своей парте у окна. Он специально сел с краю, чтобы видеть дверь. Чтобы никто не мог подойти к нему незаметно.

– Доброе? – Она закатила глаза, и этот жест был таким живым, таким настоящим, что Тиму на секунду показалось, будто она вот-вот оттает и снова станет человеком. Но нет. Сквозь её плечо всё так же просвечивал подоконник, а когда она пошевелилась, пол под ней не скрипнул. – Доброе утро бывает только у тех, кто делает правильные выводы. А ты, Тим, никогда не делаешь правильных выводов. Ты делаешь выводы, которые тебе удобны. А это разные вещи.

Тим сел, достал из рюкзака тетрадь и ручку. Ручка не писала – он потряс её, постучал по парте, но чернила всё равно не шли. Он вздохнул и полез в рюкзак за другой.

Фрау Хольцманн ещё поворчала немного – про то, как он неправильно сидит, как держит ручку, как смотрит в окно вместо того, чтобы повторять материал – но потом замолчала и уставилась в стекло, на школьный двор, где собирались первые ученики. Кто-то бегал, кто-то стоял кучками, кто-то сидел на скамейке и читал. Все живые. Все нормальные. Никто не видел того, что видел Тим.

Кто-то из живых вошёл в класс. Кто-то сел рядом. Тим кивал, здоровался, улыбался, но делал всё на автомате. Его мысли были далеко. Там, где фрау Хольцманн смотрела в окно и ждала.

Он тоже ждал.

Сам не зная чего.

Но фрау Хольцманн знала. Она сидела на подоконнике, болтала ногами и улыбалась такой улыбкой, от которой у Тима пробежал холодок по спине. Это была улыбка человека, который знает то, чего не знаешь ты. Который уже видел конец фильма, а ты только смотришь первые кадры.

«Будь внимателен», – повторила она мысленно, глядя на дверь.

И Тим, сам того не желая, тоже посмотрел на дверь.

Она была закрыта. За ней слышались шаги – кто-то шёл по коридору. Тяжёлые шаги, не спешащие. Взрослые. Может быть, учитель. Может быть, директор. Может быть, кто-то ещё.

Сердце Тима забилось быстрее. Он не понимал почему.

Шаги приближались.

Фрау Хольцманн перестала болтать ногами.

Дверь начала открываться.

Глава 2. Новенькая из Лейпцига

Класс постепенно наполнялся.

Тим сидел на своём обычном месте – у окна, на третьем ряду, откуда был виден и школьный двор, и доска, и, что важнее, все входы и выходы. Привычка, выработанная годами: всегда знать, откуда может прийти угроза. Или, в его случае, откуда приплывёт очередной призрак с просьбой найти зубной протез или выяснить, кто в 1984-м съел его йогурт из холодильника. Мёртвые были требовательными, и их проблемы никогда не заканчивались – даже после смерти, как оказалось.

Фрау Хольцманн по-прежнему сидела на подоконнике. Она сменила позу: теперь её ноги болтались в такт каким-то только ей слышным ритмам, а взгляд был прикован к двери с такой интенсивностью, будто оттуда должна была выйти сама смерть. Или, наоборот, жизнь. Тим никак не мог понять, что именно она высматривает, но от её напряжения у него самого свело плечи.

– Ты чего такая напряжённая? – шепнул он, делая вид, что перекладывает тетради. – Случилось что?

Фрау Хольцманн не ответила. Только повела плечом, отчего её халат на секунду стал почти прозрачным, и Тим поспешно отвернулся к окну. Правило номер пять: не смотреть на призраков, когда они начинают мерцать. Ничего хорошего в этом нет. В прошлый раз, когда он нарушил это правило, фрау Хольцманн три дня ходила за ним по пятам и рассказывала, как в молодости чуть не вышла замуж за фокусника, который потом сбежал с кассиршей из цирка. Три дня. Одну и ту же историю. Тим знал её уже наизусть, каждое слово, каждую паузу, каждое место, где фокусник должен был появиться с голубями, но появился с пустыми руками.

Рядом с ним плюхнулся на стул его одноклассник Лукас – вечно взлохмаченный, пахнущий дешёвым кофе и оптимизмом. Лукас был из тех людей, которые просыпаются счастливыми. Тим никогда не понимал, как это возможно, но Лукас доказывал своим существованием, что это не миф.

– Эй, ты видел? – спросил Лукас, даже не поздоровавшись. Его глаза блестели, как у ребёнка перед Рождеством.

– Что? – Тим покосился на фрау Хольцманн. Она не обращала на Лукаса никакого внимания, что было странно. Обычно она комментировала всех, кто приближался к Тиму: «Этот слишком громко жуёт», «У этого отвратительная причёска», «Этот, кажется, влюблён в тебя, только ты слишком тупой, чтобы заметить». Ничего такого сегодня. Молчание. Только взгляд, прикованный к двери.

– Директор сказал, у нас новенькая. Сегодня будет.

– Ну, бывает. – Тим пожал плечами. Новенькие в их школе появлялись раз в полгода, иногда чаще. Ничего особенного. Обычно это были дети военных или тех, кто переезжал из-за работы. Они приходили, сидели молча несколько недель, потом постепенно вливались в класс, и через месяц никто уже не помнил, что когда-то их здесь не было.

– Бывает? – Лукас округлил глаза так, что они стали похожи на два блюдца. – У нас в классе за три года ни одного новенького не было! Три года, Тим! Мы уже думали, что нас прокляли или что все нормальные люди обходят нашу школу стороной. А тут – девочка! Из самого Лейпцига!

– И что?

– И то! – Лукас понизил голос до трагического шёпота, хотя в классе было шумно и никто, кроме Тима, его всё равно не услышал бы. – Говорят, она странная.

Тим насторожился. Слово «странная» в его лексиконе имело особый вес. Странными обычно называли тех, кто видел то, чего не видели другие. Или слышал. Или знал.

– Кто говорит? – спросил он, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно.

– Все.

– Все – это кто?

– Ну, – Лукас замялся, почесал затылок, оставляя в спутанных волосах ещё больше хаоса, – секретарша в учительской. А ей сказала фрау Кёниг. А той – кто-то из администрации. Короче, она какая-то не такая. Не как мы.

– А мы какие?

Лукас задумался. Это была серьёзная задача для него – описать целый класс одной фразой.

– Ну, нормальные, – сказал он наконец. – Обычные. А она – нет. Её в прошлой школе постоянно вызывали к психологу.

– За что?

– Не знаю. – Лукас пожал плечами. – Говорят, она всё время с кем-то разговаривает. Сама с собой. Или не с собой. В общем, странная.

Тим почувствовал, как внутри у него что-то ёкнуло. Он сам постоянно разговаривал сам с собой. Но только потому, что призраки не давали ему покоя, и если не отвечать им хотя бы мысленно, они начинали орать громче. А со стороны это выглядело как разговоры с пустотой. Как сумасшествие.

Он хотел спросить ещё что-то, но в этот момент в класс вошёл учитель истории, и все разговоры стихли.

Учителя истории звали Херр Беккер. По крайней мере, так было написано в расписании и так к нему обращались все – ученики, коллеги, даже директор. Тим не знал его настоящего имени и уже не надеялся узнать. Херр Беккер был мужчиной лет пятидесяти с усами, которые жили своей собственной жизнью: они то топорщились в разные стороны, то свисали унылыми сосульками, то вдруг принимали идеально симметричную форму, как у диктатора из старого кино. Никто не знал, как усы выбирали свою форму на каждый день, но ученики делали ставки. Тим однажды выиграл десять евро, поставив на «ленивые сосульки».

Но не усы были главной особенностью Херра Беккера. Главной особенностью была его привычка начинать каждый урок с одной и той же фразы: «История – это не то, что было. История – это то, что мы помним». После этого он обычно делал паузу, обводил класс торжественным взглядом и только потом начинал лекцию.

Сегодня он выглядел ещё более торжественно, чем обычно. В руках он держал старую папку с выцветшей надписью, которую Тим разглядел не сразу. Но когда разглядел, внутри у него снова что-то ёкнуло. «Стена». Та самая. Та, которая разделяла город, пока он не родился. Та, о которой рассказывали все призраки в его квартире, потому что почти все они жили в том времени, когда стена была. Для них она так и не упала до конца. Для них она всё ещё стояла, даже если бетона давно не было.