Маргарита Богуславская – Мертвые меня достали (страница 2)

– Утро – это время, когда я опаздываю в школу, – сказал Тим, поднимаясь из-за стола. Стул снова скрипнул, и этот звук показался ему почти издевательским.

– Ты бежишь от жизни! – Поэт сделал эффектный жест рукой, и воздух на секунду сгустился, как перед грозой. Тим почувствовал, как волосы на руках встали дыбом. – А нужно бежать к ней! К той единственной, чьи глаза – как два озера в лесу, где утонули все надежды, но на дне ещё теплится свет. К той, чьи губы – как лепестки роз, опавших на асфальт в первый день осени.

– У меня аллергия на озёра, – буркнул Тим, споласкивая миску в раковине. Вода была ледяной, и руки сразу замёрзли. – И на розы тоже.

Поэт обиженно замолчал и переместился к окну, где начал что-то бормотать про бренность бытия, про то, как быстро проходят годы, и про женщин, которые выбирают банкиров вместо поэтов. Тим слышал этот монолог уже сто раз, но каждый раз находил в нём что-то новое. Сегодня, например, поэт сравнил банкира с тараканом, который ползёт к деньгам, а себя – с соловьём, которого заперли в клетку. Тим подумал, что таракан – это даже обидно для таракана.

Он уже собрался выходить, когда в дверях кухни появилась фрау Вайс.

Она была, пожалуй, самой безобидной из всей компании. Женщина средних лет, с короткой стрижкой, в очках с толстыми линзами и с неизменной папкой под мышкой. Папка была невидимой для всех, кроме Тима, и он иногда задавался вопросом: что в ней? Может быть, отчёты. Может быть, списки. Может быть, какие-то важные документы, которые она так и не успела сдать в тот день, когда умерла.

Она умерла в 2005 году от передозировки кофеина во время подготовки годового отчёта для районного управления. Сердце просто остановилось, и её нашли утром за столом, с чашкой кофе в руке. Кофе к тому времени уже давно остыл. Теперь её загробное существование состояло из бесконечного заполнения невидимых бумаг и проверки того, «всё ли в порядке» в жизни Тима. Документы, счета, страховки, справки – фрау Вайс следила за всем.

– Тим, – сказала она деловито, открывая папку и водя пальцем по строчкам, которые видел только она. – Я проверила твои документы. Школьная страховка в силе. Прописка в порядке. Справка из поликлиники действительна до конца месяца. Но у тебя просрочена студенческая транспортная карта на три дня.

– Я знаю, – сказал Тим, натягивая кроссовки в прихожей. Шнурки никак не хотели завязываться, и он злился на них, хотя понимал, что злится вообще на всё сразу. – Завтра продлю.

– Если ты не продлишь её сегодня, – фрау Вайс строго посмотрела на него поверх очков, и её взгляд был тяжелее, чем мог бы показаться, – тебя могут оштрафовать. Контролёры в этом районе появляются каждое утро в районе восьми пятнадцати. А потом это пойдёт в личное дело. А потом они позвонят в школу. А потом —

– Фрау Вайс, – Тим взял рюкзак со стула, на котором секунду назад сидел Херр Мюллер. Рюкзак был старым, с оторванной молнией на боковом кармане, и Тим всё никак не мог её починить. – Я всё сделаю. Честно.

– Обещаешь? – Она подозрительно прищурилась, и её глаза за стёклами очков стали похожи на две маленькие льдинки.

Тим замер.

Третье правило. Самое важное. Самое страшное. Никогда ничего не обещать призракам.

Он узнал об этом правиле не из книг и не от родителей. Он выучил его на собственном опыте, когда в восемь лет пообещал одному старому человеку в парке, что придёт к нему завтра снова. Старый человек ждал его три дня. Три дня сидел на той же скамейке, не двигаясь, не моргая, глядя на дорожку, по которой должен был прийти Тим. А когда Тим наконец пришёл – потому что ему стало стыдно, потому что мама сказала, что обещания надо держать, – старик посмотрел на него и сказал: «Ты опоздал». И исчез. Но перед этим в его глазах было такое разочарование, что Тим запомнил его на всю жизнь. И больше никогда никому ничего не обещал.

– Я постараюсь, – осторожно сказал Тим. – Это лучшее, что я могу сказать.

Фрау Вайс задумалась. Она склонила голову набок, поправила очки, что-то записала в свою невидимую папку. Потом кивнула.

– Постарайся – это хорошо. Постарайся – это не обещание, но это лучше, чем «не знаю». – Она сделала ещё одну пометку. – Я отмечу, что ты в курсе.

В коридоре фрау Эпштейн всё так же сидела у стены, прислонившись спиной к обоям. Свет из кухни падал на её лицо, и на секунду Тиму показалось, что она улыбается. Но нет, это была просто игра теней. Она никогда не улыбалась.

Тим осторожно перешагнул через её ноги и уже взялся за дверную ручку, когда позади раздался голос фрау Хольцманн. Он обернулся. Она стояла в конце коридора, окружённая утренним светом, который проходил сквозь неё, делая почти прозрачной. Почти красивой. Почти живой.

– Что? – спросил он, хотя внутри у него всё сжалось от предчувствия.

– Ты будешь сегодня в школе. Будь внимателен. – Она посмотрела на него так, будто знала что-то, чего он не знал. Будто прочитала книгу, до конца которой он ещё не добрался. – Иногда жизнь даёт знаки. А ты, – она погрозила ему пальцем, и палец был почти настоящим, почти тёплым на вид, – ты всегда пропускаешь их мимо ушей. Потому что вечно в наушниках. Потому что вечно торопишься. Потому что думаешь, что всё самое важное случится потом, не сегодня, не сейчас.

– Какие знаки? – Тим нахмурился. Он хотел спросить что-то ещё, но фрау Хольцманн уже начала растворяться. Сначала исчезли её ноги, потом руки, потом лицо. Последним исчез взгляд – тяжёлый, пронзительный, такой, от которого хотелось спрятаться под одеяло и не вылезать до конца недели.

– Увидишь, – сказал её голос из пустоты. – Или нет. Ты же никогда не смотришь.

Тим постоял секунду, глядя на пустой коридор, на то место, где только что была фрау Хольцманн. Потом пожал плечами, открыл дверь и вышел на лестничную клетку.

Воздух снаружи был влажным и холодным – такой бывает только в сентябре, когда лето уже кончилось, а осень ещё не началась по-настоящему, и всё застыло в ожидании. Берлин дышал Тиму в лицо этим воздухом, и на секунду ему показалось, что город тоже чего-то ждёт. Может быть, дождя. Может быть, перемен. Может быть, просто следующего трамвая.

Во дворе соседнего дома кто-то выбивал ковёр – глухие ритмичные удары разносились по двору, как сердцебиение спящего великана. На углу уже работала палатка с едой, от которой тянуло жареным мясом и луком, и Тим почувствовал, как желудок предательски заурчал, хотя он только что позавтракал.

Он сунул руки в карманы куртки и пошёл к подземке. В наушниках играл какой-то старый трек, который он слушал уже сто раз, просто чтобы заглушить голоса. Голоса, которые звучали у него в голове, даже когда рядом никого не было. Голоса, которые принадлежали людям, умершим задолго до его рождения. Иногда он думал: может быть, это не они приходят к нему? Может быть, это он приходит к ним? Может быть, он сам – призрак в их мире, а не они в его?

Но эти мысли были слишком сложными для восьми утра, и он отогнал их.

Правило номер четыре: всегда носить наушники. Даже если музыка не играет. Даже если батарейка села. Просто чтобы было оправдание не слышать того, чего слышать не должен. Просто чтобы люди на улице думали, что он их не слышит. Просто чтобы мёртвые не пытались с ним заговорить – потому что наушники для них были как знак: занят, не беспокоить, разговор не поддерживаю.

На станции он спустился под землю.

Здесь всегда пахло по-особенному – смесью старого бетона, тормозных колодок и ещё чего-то неуловимого, что Тим называл «запахом ожидания». Платформа была почти пустой: час пик ещё не начался, и только несколько человек стояли у края, глядя в туннель, откуда должен был появиться поезд.

Тим встал на своё обычное место – у третьей колонны, где всегда можно было опереться спиной о стену и никому не мешать. Рядом с ним на скамейке сидел мужчина в форме железнодорожника. Форма была старой, ещё восточногерманской, с нашивками, которых уже никто не носил. Мужчина смотрел на рельсы и тихонько покачивался, будто его всё ещё укачивало в поезде, который ушёл сорок лет назад.

Тим перевёл взгляд. Не больше трёх секунд.

Мужчина не шелохнулся. Может быть, он не заметил взгляда. Может быть, ему было всё равно. Тим никогда не знал наверняка, чувствуют ли они, когда на них смотрят. Может быть, да. Может быть, им это даже нравится.

Поезд пришёл ровно через минуту – Тим проверил по часам на телефоне. Он заскочил в вагон, сел у окна на свободное место и закрыл глаза. До гимназии было семь остановок. Семь остановок, за которые можно было немного отдохнуть, если повезёт и никто из мёртвых не сядет рядом.

Сегодня повезло. В вагоне были только живые: женщина с ребёнком, который всё время дёргал её за волосы; мужчина в деловом костюме, который разговаривал по телефону слишком громко; подросток с огромными наушниками, который клевал носом. Все нормальные. Все живые. Никто не пытался с ним заговорить, никто не сидел на соседнем сиденье, глядя сквозь него пустыми глазами.

«Будь внимателен», – сказала фрау Хольцманн.

Тим усмехнулся про себя. Он всегда был внимателен. Слишком внимателен. Проблема была в том, что он замечал то, чего не должен был замечать. То, что другие люди проходили мимо, не видя, не слыша, не чувствуя. Тим видел их – мёртвых – везде: на платформах, в переходах, на скамейках в парках, на пустующих местах в школьной столовой. Они были повсюду. И они все чего-то от него хотели.