Маргарита Богуславская – Мертвые меня достали (страница 1)
Маргарита Богуславская
Мертвые меня достали
Глава 1. Видеть – это проклятие
Берлинское утро встречало Тима привычным серым светом, который просачивался сквозь жалюзи, как разбавленный кофе. Где-то на улице громыхал мусоровоз, в соседней квартире играла поп-музыка – Тим так и не научился различать, какая именно, потому что стены были толстыми, а звук доходил только в виде низкого гудения басов. На кухне уже кто-то был.
Тим замер в дверях спальни, прислушиваясь. Босиком на холодном ламинате, в старой футболке с выцветшим логотипом группы, которую он больше не слушал, он стоял и ждал. Не звука музыки. Не шума мусоровоза. Чего-то другого. Того, что было важнее и что всегда определяло, каким будет его утро – обычным или нет.
Тишина.
Никакого ворчания. Никаких всхлипов. Никакого скрипа старых голосов, которые звучали так, будто их обладатели давно забыли, как говорить нормально, и теперь только терлись друг о друга шершавыми звуками, как камни в пересохшем ручье. Может быть, сегодня повезло? Может быть, они наконец-то отстали?
Он сделал шаг в коридор.
И тут же наткнулся на женщину, которая сидела прямо на полу, прислонившись спиной к стене. Она была в мятом халате, с седыми волосами, собранными в жидкий пучок на затылке, и смотрела в одну точку с таким выражением, будто её только что выселили из квартиры, в которой она прожила сорок лет. Глаза у неё были светлые, почти прозрачные, и в них ничего не отражалось – ни коридора, ни вешалки с куртками, ни Тима, который перешагивал через её вытянутые ноги в домашних тапочках.
– Доброе утро, – пробормотал Тим, хотя давно перестал ждать ответа.
Женщина не ответила. Она вообще никогда не отвечала. Она просто сидела здесь каждое утро с тех пор, как Тим переехал в эту квартиру два года назад. Её звали фрау Эпштейн, и она умерла в 1989 году, за неделю до того, как стена, разделявшая город, рухнула. Тим не знал, почему она застряла именно здесь, в коридоре, прислонившись к стене с обоями в цветочек, которые давно уже никто не менял. Может быть, ждала кого-то. Может быть, просто не знала, куда идти дальше. Может быть, этот кусок коридора был для неё всем, что осталось от дома, который когда-то был её.
Он старался не смотреть на неё дольше трёх секунд.
Это было первое правило, которое он выучил ещё в детстве, когда впервые увидел мёртвого человека, стоящего на остановке автобуса. Правило номер один: если смотреть на них слишком долго, они начинают смотреть в ответ. А потом – говорить. А потом – требовать. А потом они уже никогда не уходят.
В ванной комнате было влажно и пахло старой плиткой. Тим включил свет – лампочка моргнула два раза и загорелась, как всегда по утрам, будто ей тоже требовалось время, чтобы проснуться. Ванная оказалась свободной – по крайней мере, от живых. Мёртвых там было двое.
Старик в выцветшем тренировочном костюме стоял под душем и бессмысленно водил рукой по лицу, будто всё ещё пытался смыть с себя что-то. Капли воды проходили сквозь его ладонь и падали на кафель, не встречая сопротивления. Он делал это каждое утро. И каждое утро у него ничего не получалось.
А на стиральной машине сидела фрау Хольцманн.
– Тим! – воскликнула она, свешивая ноги так, что тапки чуть не слетели. – Ты спишь до обеда! Уже половина восьмого!
– Я знаю, – сказал Тим, открывая кран. Холодная вода хлестнула по лицу, и он на секунду прикрыл глаза. Когда открыл – фрау Хольцманн была уже рядом, буквально в полуметре, и её челюсть слегка болталась, когда она говорила. Он заметил, что сегодня она выглядит особенно… как бы это сказать… настоящей. Цвета её халата были ярче, чем обычно, и сквозь её плечо уже не просвечивала стена. Это было плохим знаком.
Она умерла в две тысячи двенадцатом от инсульта, прямо за игровым автоматом в казино. Ей было семьдесят три. С тех пор она не пропускала ни одного утра, чтобы не прокомментировать его внешний вид, режим питания или выбор одежды. Иногда Тим думал, что, если бы фрау Хольцманн была жива, она стала бы его бабушкой. Потом он понимал, что это была бы самая страшная бабушка на свете.
– Волосы надо причесать, – сказала она, критически оглядывая его отражение в зеркале. Зеркало было старым, в крапинках, и отражение Тима получалось каким-то размытым, будто он сам был наполовину призраком. – И что это за футболка? Ты похож на мокрого воробья, которого выкинули из гнезда.
– Спасибо, – Тим выдавил улыбку, – вы сегодня в отличной форме.
– Я всегда в отличной форме! – Она обиженно поджала губы, отчего челюсть сдвинулась ещё на сантиметр влево. – Вот если бы ты меня слушал, когда я была жива, я бы сейчас не торчала здесь, а смотрела на тебя с фотографии на комоде!
Тим не стал уточнять, что комода у него нет. Он знал: если начать спор, если сказать что-то в ответ, даже самое безобидное «но почему вы думаете, что я вас не слушал», фрау Хольцманн может задержаться до обеда. А может, и до следующего утра. Правило номер два: с мёртвыми не спорить. Они всегда выигрывают, потому что им нечего терять. У них уже нет времени, которое можно было бы потратить на пустые разговоры. Поэтому они готовы говорить вечно.
Тим умылся, почистил зубы, стараясь не смотреть в зеркало дольше необходимого, и прошёл на кухню.
Кухня была маленькой, с одним окном, выходившим во внутренний двор, где вечно сушилось чьё-то бельё. Простыни и рубашки колыхались на ветру, как флаги несуществующей страны, и иногда Тиму казалось, что они тоже пытаются ему что-то сказать. Он насыпал хлопья в миску, налил молоко из холодильника и сел за стол. Стул скрипнул под ним, как всегда.
Рядом с ним тут же материализовался Херр Мюллер.
Он всегда появлялся там, где была еда. У Херра Мюллера была странная особенность: в отличие от других мёртвых, которые появлялись в определённых местах – фрау Эпштейн в коридоре, старик под душем, поэт у окна, – Херр Мюллер мог возникнуть где угодно, если рядом была еда. Однажды Тим нашёл его в школьной столовой, сидящим на стойке с подносами. Учителя не видели его, конечно. Только Тим.
– Молочные продукты, – сказал Херр Мюллер задумчиво, глядя на миску с хлопьями. – При жизни я пил только обезжиренное. Жена говорила: холестерин, давление, сосуды. А я ей: «Хельга, какая разница, если я всё равно сдохну от инфаркта?» И что вы думаете?
– Вы умерли от инфаркта, – устало сказал Тим, отправляя ложку в рот.
– Не от инфаркта! – Херр Мюллер возмущённо взмахнул руками. Его трусы – единственная одежда, в которой он появлялся уже два года – грозили сползти окончательно. – Я умер от спора! Спор – вот что убивает мужчин! Мы спорили о парковке, понимаешь? О парковке! Я сказал, что место у аптеки – моё, потому что я там парковался пятнадцать лет, а этот идиот из третьего подъезда сказал, что оно общее для всех. И тут – бац! Сердце. А он, скотина, до сих пор паркуется там, где хочет, и даже не знает, что из-за него умер человек.
– Это ужасно, – Тим отправил в рот ещё одну ложку. Хлопья давно размякли, и есть их было уже неприятно, но он продолжал механически жевать, потому что не хотел обидеть Херра Мюллера. С мёртвыми вообще лучше не ссориться. Они обидчивые.
– Ужасно! – согласился Херр Мюллер. – Поэтому я и здесь. Слежу, чтобы справедливость восторжествовала.
– Вы следите за моим завтраком.
– Это тоже важно! Еда – это топливо. А ты ешь как воробей! Вот если бы ты женился на хорошей девушке, она бы готовила тебе завтрак. Я своей Хельге всегда говорил: «Женщина должна кормить мужчину, это её природа». А она мне: «Гюнтер, иди вон из кухни, ты мешаешь, и вообще, кто тебя просил». И что вы думаете?
– Она выгнала вас из кухни?
– Нет! Я сам ушёл. Но обиделся. На три дня. – Херр Мюллер мечтательно посмотрел в окно, на чужое бельё, которое колыхалось на ветру. – Хорошая была женщина. Жаль, я это понял только после того, как она меня похоронила. Ты знаешь, что она сказала на похоронах? «Ну вот, Гюнтер, ты наконец нашёл место, где никто не будет спорить о парковке». И засмеялась. Прямо над гробом. Я тогда так разозлился, что чуть не встал.
Тим вздохнул и доел хлопья. Молоко на дне миски было серым, как утро за окном.
Из коридора донеслись звуки декламации. Тим закрыл глаза и мысленно сосчитал до трёх. Не помогло. До пяти. Тоже не помогло.
Поэт вошёл в кухню, не касаясь пола.
Он парил в нескольких сантиметрах над линолеумом – ровно настолько, чтобы его тень не падала на пол, и это было одновременно впечатляюще и раздражающе. Тим давно перестал обращать на это внимание, но каждое утро, когда поэт появлялся, его первым желанием было наступить ему на ногу, просто чтобы проверить, почувствует ли он что-нибудь. Но правило номер два запрещало провокации.
Поэт был молод – на вид лет двадцать пять, хотя умер он почти сто лет назад. Одевался так, будто только что сошёл с чёрно-белой фотографии: сюртук, высокий воротник, взлохмаченные волосы, которые падали на лоб, когда он запрокидывал голову. Он умер в 1923 году, выпив яд после того, как его возлюбленная вышла замуж за банкира. По крайней мере, так он рассказывал. Каждое утро. Иногда по два раза.
– Утро, – провозгласил Поэт трагическим шёпотом, и его голос разнёсся по кухне, как эхо в пустом соборе. – Утро – это время, когда ангелы плачут над нашими ошибками. Когда небо, ещё не успевшее просохнуть после ночи, роняет слёзы на землю, и каждая капля – это чья-то несбывшаяся мечта.