Маргарет Митчелл – Унесённые ветром (страница 36)

Слова Чарльза нашли свое полное подтверждение в ту же секунду, едва Питер взобрался на козлы и взялся за кнут.

– Мисс Питти пребывает в неописуемом волнении оттого, что не смогла встретить вас лично, – важно промолвил он. – Она опасается, что вы превратно истолкуете ее отсутствие, но я внушил ей: им с мисс Мелли незачем только пачкать подолы и губить новые наряды в этой хляби, а я и сам сумею всё растолковать. Мисс Скарлетт, вам бы лучше взять дитя на руки. Эта малая черная дурочка его непременно выронит.

Скарлетт бросила взгляд на Присси и тяжело вздохнула. Присси решительно не годилась на роль няньки. Ее недавнее превращение из худенькой девчонки в коротком платьице с туго стянутыми косичками в величественную особу в длинном ситцевом наряде и накрахмаленном белом тюрбане подействовало на нее слишком опьяняюще. Она никогда не удостоилась бы столь высокого звания так рано, если бы не суровые требования войны, обрушившиеся на Тару и не позволившие Эллен отпустить вместе с дочерью ни Мамушку, ни Дилси, ни даже Розу или Тину. Прежде Присси никогда не удалялась от Двенадцати Дубов или Тары далее чем на милю, и сама поездка в поезде вкупе с новообретенным достоинством няни едва умещались в ее крохотной головке. Двадцатимильный путь от Джонсборо до Атланты так вскружил ей голову, что всю дорогу Скарлетт была вынуждена сама держать младенца на руках. А теперь вид множества домов и людей окончательно лишил Присси остатков самообладания. Она крутилась по сторонам, тыкала пальцем в каждое окно, подпрыгивала от восторга и так немилосердно трясла сверток с ребенком, что тот заходился в жалобном плаче.

Скарлетт со щемящей тоской вспомнила теплые, надежные руки Мамушки. Мамушке стоило лишь принять дитя – и крики мгновенно стихали. Но Мамушка осталась в Таре, и поделать с этим было ничего нельзя. Забрать же маленького Уэйда у Присси сейчас казалось затеей бесполезной: на руках у матери он орал ничуть не меньше. К тому же он непременно принялся бы дергать за ленты шляпки и, вероятнее всего, безнадежно измял бы ей платье. Посему Скарлетт предпочла сделать вид, будто не слышала наставления дяди Питера.

«Быть может, со временем я и постигну науку обращения с детьми, – с досадой подумала она, пока карета качалась и подпрыгивала, выбираясь из грязевого месива у вокзала, – но вот возиться с ними мне не понравится никогда». И когда Уэйд окончательно посинел от натужного крика, она раздраженно бросила:

– Дай ему ту сахарную соску, что у тебя в кармане, Присси. Сделай что угодно, лишь бы он умолк. Я вижу, что он голоден, но сейчас ничем не могу ему помочь.

Присси извлекла сахарную соску, предусмотрительно сунутую ей утром Мамушкой, и вопли младенца, наконец, затихли. Когда воцарился относительный покой и перед взором Скарлетт поплыли новые, незнакомые виды, настроение ее начало постепенно улучшаться. Как только дядя Питер сумел вытянуть экипаж из глубоких ям и свернуть на Пичтри-стрит, она впервые за долгие месяцы ощутила подлинный, живой интерес. Как же преобразился город! Казалось немыслимым, чтобы с момента ее последнего визита – а прошло немногим более года – эта маленькая, хорошо знакомая ей Атланта успела так измениться.

За последний год она была столь поглощена собственным горем и так скучала при всяком упоминании о военных действиях, что и не подозревала: едва грянули первые залпы, Атланта переродилась. Те самые стальные магистрали, что в мирные дни превратили ее в перекресток торговых путей, ныне обрели жизненно важное стратегическое значение. Удаленная от полей сражений, Атланта и ее рельсы стали связующим звеном между двумя армиями Конфедерации – той, что стояла в Виргинии, и той, что сражалась в Теннесси и на Западе. Точно так же город связывал оба фронта с глубоким Югом, откуда шло всё снабжение. Откликаясь на нужды военного времени, Атланта превратилась в мощный промышленный центр, госпитальную базу и один из ключевых пунктов сбора продовольствия и амуниции.

Скарлетт всматривалась в очертания улиц, тщетно ища тот тихий городок, который остался в ее памяти. Его более не существовало. Перед ней раскинулся иной город – точно младенец, в одночасье превратившийся в шумного, грубого великана.

Атланта гудела, словно растревоженный улей, гордо сознавая свою незаменимость, и работа здесь кипела и днем, и ночью: сельскохозяйственный край стремительно перековывался в индустриальный. До войны к югу от Мэриленда почти не водилось ни хлопчатобумажных мануфактур, ни шерстобитных мельниц, ни арсеналов, ни машиностроительных мастерских – и этим южане даже гордились. Юг рождал блестящих государственных мужей и доблестных воинов, плантаторов и целителей, законоведов и поэтов – но уж никак не инженеров или механиков. Пусть янки услаждают себя подобными низменными ремеслами. Однако теперь гавани Конфедерации были наглухо заперты вражескими эскадрами, лишь тонкий ручеек товаров просачивался сквозь блокаду из Европы, и Юг в отчаянии силился сам производить всё необходимое для победы. Север мог призвать на помощь ресурсы всего мира – и в товарах, и в людях; тысячи ирландцев и немцев вливались в ряды армии Союза, привлеченные щедрым жалованьем. Юг же был вынужден замкнуться в самом себе.

В Атланте теперь вовсю трудились машиностроительные заводы, с мучительной медлительностью создававшие станки для производства боеприпасов – мучительной оттого, что на Юге почти не имелось машин, с которых можно было бы снять мерки, и почти каждое колесо, каждую шестерню приходилось вытачивать по чертежам, чудом доставленным через блокаду из Англии. На улицах Атланты теперь то и дело встречались чужеземные лица, и горожане, которые еще год назад насторожились бы, услышав западный выговор, ныне не обращали внимания на иноземную речь инженеров, рискнувших жизнью, чтобы налаживать производство. То были мастера, без которых Конфедерации пришлось бы крайне туго в изготовлении оружия и пороха.

Город пульсировал от такого напряжения, что, казалось, само биение его сердца можно было ощутить кожей: работа не замирала ни на миг, нагнетая по стальным артериям к обоим фронтам всё необходимое. Поезда ревели, прибывая и отбывая во всякий час суток. Сажа с новых фабрик оседала на белоснежные фасады домов, точно черный дождь. По ночам в небе полыхало зарево печей, и стук тяжелых молотов не смолкал долго после того, как обыватели ложились спать. Там, где еще год назад зеленели пустыри, ныне высились корпуса заводов, выпускавших сбрую, седла и обувь; артиллерийские мастерские, где ковались винтовки и отливались пушки; прокатные станы, отливавшие рельсы и вагоны взамен уничтоженных врагом. Множество предприятий изготовляли шпоры, трензели, пряжки, палатки, пуговицы и сабли. Литейные уже начали испытывать острую нужду в металле: из-за блокады он почти не поступал, а рудники Алабамы остановились, так как шахтеры ушли на фронт. Теперь в Атланте не осталось ни железных оград, ни изящных беседок, ни кованых ворот, ни даже чугунных изваяний на лужайках – всё это безжалостно отправилось в плавильные котлы.

Вдоль Пичтри-стрит и на прилегающих улицах разместились штабы различных ведомств, и каждое здание кишело людьми в мундирах: интендантство, сигнальная служба, почта, комендантское управление. На окраинах раскинулись коневодческие депо, где в огромных загонах теснились животные, а в боковых переулках тянулись бесконечные ряды госпиталей. По рассказам дяди Питера Скарлетт начинала осознавать, что Атланта превратилась в город раненых: лечебницы были повсюду – общие, инфекционные, для выздоравливающих. И каждый божий день поезда выгружали у Файв-Пойнтс всё новых и новых страдальцев.

Прежний тихий городок канул в Лету, и облик растущего гиганта был преисполнен неукротимой энергии. Вид такого множества спешащих людей почти лишал Скарлетт дыхания – ее, привыкшую к деревенскому покою, – но это ей определенно нравилось. В самом воздухе разлилось нечто бодрящее, поднимавшее дух. Ей чудилось, будто она физически ощущает этот лихорадочный, уверенный ритм городского сердца, бьющийся в унисон с ее собственным.

Пока экипаж с трудом преодолевал глубокие колеи главной улицы, она с любопытством отмечала и новые постройки, и новые лица. Тротуары были запружены мужчинами в форме, со знаками различия всех родов войск; узкая мостовая была забита каретами, санитарными фургонами и крытыми обозными повозками, возницы которых осыпали друг друга проклятиями, пока мулы натужно вытягивали колеса из грязи. Курьеры в серых мундирах, обдавая прохожих брызгами, неслись от одного штаба к другому с донесениями; раненые ковыляли на костылях, поддерживаемые заботливыми дамами; с плацев, где из новобранцев ковали солдат, доносились призывные звуки труб и громкие команды. Сердце Скарлетт на миг замерло, когда дядя Питер указал кнутом на группу угрюмых людей в синих мундирах, которых под конвоем гнали к вокзалу для отправки в лагерь. Так она впервые в жизни воочию увидела солдат врага.

«О!» – пронеслось у нее в голове, и это была первая подлинная радость, испытанная ею со дня того памятного пикника. – «Мне здесь определенно понравится! Здесь всё такое живое, такое захватывающее!»