Маргарет Митчелл – Унесённые ветром (страница 35)

Эллен, день и ночь хлопотавшая над тем, чтобы удвоить производительность Тары ради нужд Конфедерации, пришла в истинный ужас, когда её старшая дочь вернулась из Чарлстона – исхудавшая, бледная и преисполненная язвительности. Она и сама по собственному опыту знала, сколь горько бывает разбитое сердце, и долгими ночами, лежа подле храпящего Джеральда, силилась придумать способ, который помог бы облегчить страдания Скарлетт. Тетка Чарльза, мисс Питтипэт Гамильтон, уже неоднократно присылала письма, заклиная позволить Скарлетт надолго приехать в Атланту, и лишь теперь Эллен впервые отнеслась к этой мысли со всей серьезностью.

«Мы с Мелли остались совершенно одни в огромном доме, лишившись всякой мужской защиты, – писала мисс Питтипэт, – теперь, когда наш дорогой Чарли покинул нас. Разумеется, у меня есть брат Генри, однако он не живет с нами постоянно. Впрочем, Скарлетт, вероятно, уже упоминала тебе о Генри. Правила приличия не позволяют мне распространяться о нем более подробно. Мелли и я чувствовали бы себя в гораздо большей безопасности, если бы Скарлетт была подле нас. Три одинокие женщины – это всё же надежнее, чем две. К тому же, быть может, милая Скарлетт обрела бы некое утешение в своей печали, подобно Мелли, которая находит успокоение в заботе о наших доблестных мальчиках в местных госпиталях… И, конечно же, мы обе мечтаем поскорее увидеть дорогого крошку…»

И вот дорожный сундук Скарлетт был вновь уложен – на сей раз в него легли лишь вдовьи траурные платья, – и она отбыла в Атланту в сопровождении Уэйда Хэмптона и его няньки Присси. С собой она увозила бесконечные наставления Эллен и Мамушки касательно правил поведения и сто долларов в банкнотах Конфедерации, полученных от Джеральда. Поездка в Атланту не сулила ей особой радости. Тетю Питти она почитала за одну из самых вздорных и глупых старух на свете, а мысль о жизни под одним кровом с супругой Эшли была ей глубоко противна. Однако Тара и весь округ, пропитанные болезненными воспоминаниями, стали для нее непосильной ношей, и любая перемена теперь казалась желанной.

Часть II

Глава восьмая

Когда в то майское утро 1862 года поезд вез Скарлетт на север, она размышляла о том, что Атланта едва ли окажется столь же унылой, как Чарлстон или Саванна. Несмотря на затаенную неприязнь к мисс Питтипэт и Мелани, она с нескрываемым любопытством гадала, как изменился город с момента ее последнего визита – той самой зимой, незадолго до начала грозных событий.

Атланта всегда занимала в ее сердце особое место, возможно, потому, что еще в детстве Джеральд внушил ей мысль, будто она и этот город – ровесники. Став старше, Скарлетт поняла, что отец, по своему обыкновению, слегка приукрасил действительность ради красного словца; однако Атланта и впрямь была лишь на девять лет старше ее. В сравнении с любым другим городом, о котором ей доводилось слышать, она казалась поразительно, вызывающе молодой. Саванна и Чарльстон были старые, почтенные города – один приближался к концу своего второго столетия, другой уже шагнул в третье. В глазах юной Скарлетт оба они напоминали почтенных бабушек, мирно обмахивающихся веерами на солнцепеке. Атланта же принадлежала к ее собственному поколению – дерзкая, шумная, грубоватая во всех проявлениях юности, такая же упрямая и порывистая, как и сама Скарлетт.

Легенда Джеральда строилась на том, что ее и Атланту окрестили в один и тот же год. За девять лет до появления Скарлетт на свет поселение последовательно звали Терминусом, затем – Мартазвиллом, и лишь в год ее рождения оно обрело имя Атланты.

Когда Джеральд впервые перебрался в северную Джорджию, никакой Атланты не существовало и в помине – на том месте простиралась нетронутая дикая глушь. Но уже в 1836 году власти штата одобрили постройку железной дороги, ведущей на северо-запад через земли, некогда принадлежавшие племени чероки. Конечный пункт пути был определен – Теннесси и далее Запад, – но начальная точка в Джорджии оставалась неясной до тех пор, пока год спустя инженер не вбил кол в красную глину, отметив южный предел линии. Так началась история Атланты, рожденной под именем Терминус.

В ту пору в северной части штата железных дорог почти не знали. Но за годы, прошедшие до женитьбы Джеральда на Эллен, крошечное поселение в двадцать пяти милях от Тары постепенно превратилось в деревню, а рельсы медленно, но верно продвигались на север. Затем наступила эра бурного строительства. Из Огасты проложили вторую ветку, связавшую восток с новой линией на Теннесси. Из древней Саванны третья дорога протянулась к Мейкону, а затем – на север, через округ самого Джеральда, прямиком к Атланте, открывая портовым грузам путь на Запад. Наконец, из того же узла была построена четвертая линия – на юго-запад, к Монтгомери и Мобилу.

Рожденная волей железных дорог, Атланта росла вместе с ними. Став перекрестком всех путей – северных и южных, восточных и западных, – маленький поселок мгновенно преобразился. Всего за семнадцать лет, срок жизни самой Скарлетт, Атланта превратилась из вбитого в землю кола в процветающий город с десятитысячным населением, приковав к себе взоры всего штата. Старые, степенные города взирали на этот суетливый новодел с тем же чувством, что курица испытывает к случайно высиженному утенку. Они недоумевали: отчего это место столь непохоже на остальную Джорджию? Почему оно растет с такой пугающей быстротой? Ведь, рассуждали они, за душой у него нет ничего достойного – лишь переплетение рельсов да толпа не в меру напористых людей.

И впрямь, те, кто населял Атланту, были людьми деятельными и неуемными. Неспокойные натуры из старых районов штата и из-за его пределов стекались в город, раскинувшийся вокруг вокзала. Они прибывали, полные энтузиазма, и возводили лавки вдоль пяти дорог из красной глины, сходившихся у станции. Строили добротные дома на Уайтхолл-стрит, Вашингтон-стрит и вдоль высокого хребта, где бесчисленные поколения индейцев протоптали тропу Пичтри. Они гордились своим детищем, его ростом и собственной способностью созидать. И Атланте не было никакого дела до того, что о ней думали в Саванне или Мейконе.

Скарлетт всегда любила Атланту именно за те черты, за которые другие города это место осуждали. Подобно ей самой, этот город был сплавом старого и нового, где старое частенько пасовало в схватках с волевым и неукротимым новым. В этом родстве было нечто личное и волнующее – город был крещен одновременно с ней.

Накануне бушевал неистовый ливень, но к приезду Скарлетт солнце уже вовсю старалось подсушить улицы, успевшие превратиться в бурные потоки красной грязи. У вокзала мягкая почва была до такой степени взбита копытами и колесами, что напоминала огромное свиное болото; повозки то и дело вязли в колеях по самую ступицу. Вереницы армейских фургонов и санитарных карет, подвозивших провизию и раненых к поездам, лишь усугубляли хаос: возы с трудом преодолевали жижу под аккомпанемент ругани возниц, мулы бились и вставали на дыбы, а брызги грязи разлетались во все стороны.

Скарлетт замерла на подножке вагона – хрупкая, бледная фигурка в траурном черном шелке, с длинной креповой вуалью, развевающейся за спиной. Она медлила, опасаясь безнадежно испортить туфельки и подол, и с тревогой вглядывалась в кричащую сутолоку, ища глазами мисс Питтипэт. Румяной и пухлой дамы нигде не было видно, но, пока Скарлетт в растерянности озиралась, к ней сквозь грязь направился сухопарый пожилой негр. Его курчавые волосы были тронуты сединой, а во всем облике сквозила величавая властность; шляпу он почтительно держал в руках.

– Это ведь вы, мисс Скарлетт? – обратился он к ней. – Я Питер, кучер мисс Питти. Не вздумайте спускаться в эту хлябь, – сурово распорядился он, заметив, что Скарлетт уже подобрала юбки. – Вы точь-в-точь как мисс Питти: та тоже, как дитя малое, всё боится ноги замочить. Позвольте, я перенесу вас.

Несмотря на кажущуюся хрупкость, он легко подхватил ее на руки. Заметив на площадке вагона Присси с младенцем, Питер нахмурился:

– Это ваше дитя, мисс Скарлетт? Мисс, эта девчонка слишком молода, чтобы присматривать за единственным наследником мистера Чарльза! Мы об этом еще поговорим. Эй ты, иди следом да смотри не вырони малыша.

Скарлетт безропотно позволила ему нести себя и так же кротко сносила резкие замечания, которыми дядя Питер осыпал ее и Присси. Пока они пробирались сквозь грязь, а Присси, обиженно надувшись, шлепала сзади, Скарлетт вспомнила рассказы Чарльза об этом человеке.

«Он прошел с отцом всю мексиканскую кампанию, выхаживал его после ран – можно сказать, вырвал из лап смерти. Дядя Питер, по сути, вырастил нас с Мелани, ведь мы были совсем крохами, когда родителей не стало. Тетя Питти в ту пору рассорилась с братом, дядей Генри, и переехала к нам, чтобы заменить мать. Она существо на редкость беспомощное – добрый взрослый ребенок, и дядя Питер относится к ней соответствующим образом. Она не в силах была принять ни одного решения, и Питер взял это на себя. Именно он постановил, что в пятнадцать лет мне нужно увеличить содержание, и настоял на моем обучении в Гарварде, вопреки желанию дяди Генри оставить меня здесь. Он же решил, когда Мелли пора выходить в свет и укладывать волосы по-взрослому. Он указывает тете Питти, когда на улице слишком сыро для визитов и когда ей следует накинуть шаль… Это самый проницательный старик из всех, кого я знаю, и бесконечно преданный. Беда лишь в том, что он безраздельно владеет нами тремя – и сам прекрасно это сознает».