Маргарет Митчелл – Унесённые ветром (страница 38)

И врач, и его супруга уставились на нее с нескрываемым изумлением, они были даже немного шокированы от подобного неведения.

– Впрочем, вы ведь пребывали в деревенском уединении и никак не могли знать о наших делах, – поспешила оправдать ее миссис Мид. – У нас установлены дежурства в различных госпиталях по определенным дням. Мы присматриваем за ранеными, помогаем хирургам, готовим повязки и шьем одежду, а когда солдаты достаточно крепнут, чтобы покинуть лазарет, мы принимаем их в своих домах на поправку, пока они не смогут вновь встать в строй. Кроме того, мы берем под опеку жен и детей тех воинов, что остались вовсе без средств к существованию. Доктор Мид трудится в госпитале Института, где как раз и находится мой комитет, и все кругом твердят, что он творит истинные чудеса…

– Полно вам, миссис Мид, – мягко осадил ее супруг. – Не стоит рассыпаться в похвалах при посторонних. Я и без того делаю куда меньше, чем велит долг, раз уж вы воспрепятствовали моему уходу в действующую армию.

– «Воспрепятствовала»! – негодующе воскликнула она. – Я? Да весь город восстал против вашего ухода, и вы это отлично сознаете. Ах, Скарлетт, когда пошли слухи, будто он намерен отправиться в Виргинию полевым хирургом, все дамы города подписали прошение, заклиная его остаться. Разумеется, Атланта не могла позволить себе лишиться такого врача.

– Полно, миссис Мид, – повторил доктор, явно наслаждаясь ее словами. – Учитывая, что один наш сын уже на фронте, полагаю, город вправе требовать от нас такой жертвы.

– А на будущий год и я пойду! – вскричал юный Фил, подпрыгивая на месте. – Стану барабанщиком. Я уже учусь бить в барабан. Хотите, я сейчас принесу его и покажу?

– Нет, дорогой, не сейчас, – проговорила миссис Мид, порывисто прижимая мальчика к себе; на ее лице внезапно отразилось мучительное напряжение. – Не на будущий год. Быть может, еще через год.

– Но война к тому времени закончится! – жалобно воскликнул он, пытаясь вырваться. – А ты ведь обещала!

Над его головой взгляды родителей встретились, и Скарлетт не упустила этого мгновения. Дарси Мид сражался где-то в Виргинии, и потому они с такой жадной нежностью оберегали того единственного мальчика, что еще оставался в их доме.

Дядя Питер многозначительно откашлялся.

– Мисс Питти, когда я уезжал, была сама не своя. Надо везти мисс Скарлетт поскорее, она и так уж, небось, лишилась чувств.

– До свидания! Я загляну к вам сегодня после полудня, – крикнула вслед миссис Мид. – И передайте Питти: если вы не вступите в мой комитет, ей станет еще хуже!

Карета тронулась, покачиваясь на ухабах размокшей дороги, а Скарлетт откинулась на подушки и невольно улыбнулась. Впервые за долгие месяцы ей стало по-настоящему легко. Атланта с ее вечной сутолокой, спешкой и скрытым, но мощным током лихорадочного возбуждения была ей бесконечно мила. Этот город бодрил куда сильнее, чем уединенная плантация под Чарлстоном, где ночную тишину нарушал лишь жуткий рев аллигаторов; Атланта казалась лучше самого Чарлстона, застывшего в сонной истоме садов за высокими каменными стенами, лучше Саванны с ее широкими пальмовыми аллеями и мутными речными водами. Да что там – на какое-то время Атланта показалась ей даже милее Тары, как ни была дорога ей родная земля.

В этом городе с его узкими, грязными улицами, привольно раскинувшемся среди пологих красных холмов, было нечто волнующее, неотесанное и грубоватое – нечто такое, что находило живой отклик в ее собственной натуре, скрытой под тонким налетом благовоспитанности, который так старательно наводили Эллен и Мамушка. Скарлетт внезапно осознала, что именно здесь ее место, а вовсе не в чинных, безмолвных старых городах у ленивых желтых вод.

Дома вдоль дороги стали попадаться всё реже, и, выглянув из окна, Скарлетт увидела краснокирпичное здание под серой шиферной крышей. То был едва ли не последний дом на северной окраине; дальше дорога Пичтри сужалась и, петляя под сенью вековых деревьев, уходила в густую чащу леса. Аккуратная деревянная ограда была свежее выкрашена в белый цвет, а палисадник пестрел желтыми искрами последних в этом сезоне жонкилей. На крыльце замерли две женские фигуры в черном, а позади них возвышалась дородная смуглолицая негритянка, спрятавшая руки под фартук и широко улыбавшаяся, сверкая белоснежными зубами. Пухленькая мисс Питти нетерпеливо переминалась на своих крошечных ножках, прижав ладонь к пышной груди и тщетно пытаясь унять трепет сердца. Рядом с ней Скарлетт увидела Мелани – и с новым приливом неприязни поняла, что единственной ложкой дегтя в этой бочке меда Атланты станет именно эта хрупкая фигурка в траурном шелке, с буйными темными кудрями, уложенными теперь по-матронски строго, и с выражением бесконечной любви и радости на сердцевидном лице.

Когда обитатель Юга брал на себя труд уложить дорожный сундук и пуститься в путь за двадцать миль, визит редко длился меньше месяца, а чаще затягивался на куда более долгий срок. Южане ездили в гости тем же пылом, с каким принимали гостей у себя, и никого не удивляло, если родственники, нагрянувшие на Рождество, оставались в доме до самого июля. Случалось, что молодожены, начав традиционный объезд родни после свадьбы, задерживались в каком-нибудь гостеприимном поместье до появления на свет второго ребенка. Нередко престарелые дядья или тетки, заглянув на воскресный обед, оставались в семье на долгие годы – до тех самых пор, пока их не провожали в последний путь. Гости никогда не были в тягость: дома строились просторными, слуг было в избытке, а прокормить несколько лишних ртов в этом краю изобилия не составляло никакого труда. Путешествовали все – от новобрачных до молодых матерей, желавших показать младенцев родне; от выздоравливающих и осиротевших до юных девиц, которых родители стремились уберечь от безрассудного брака или, напротив, надеялись выгодно пристроить под присмотром столичных тетушек. Гости привносили в размеренный южный быт оживление и новизну, и двери перед ними всегда были распахнуты настежь.

Потому и Скарлетт, отправляясь в Атланту, не имела ни малейшего представления о том, как долго там пробудет. Окажись эта поездка столь же скучной, как вояж в Саванну или Чарлстон, она вернулась бы домой уже через месяц. Но стоило ей переступить порог, как тетя Питти и Мелани развернули целую кампанию, стремясь убедить ее остаться навсегда.

В ход шли любые доводы. Они уверяли, что любят ее и не мыслят жизни без нее. Твердили, что в огромном доме им одиноко и страшно по ночам, а ее отвага придает им сил. Убеждали, что ее красота и само присутствие облегчают их общую скорбь. Теперь, когда Чарльза не стало, ее место и место его сына – подле законной родни. В конце концов, согласно завещанию покойного мужа, ей теперь принадлежала половина этого самого дома. И, разумеется, Конфедерация остро нуждалась в каждой паре рук – для шитья, вязания, изготовления бинтов и заботы о раненых.

Дядя Чарльза, Генри Гамильтон, закоренелый холостяк, обитавший в отеле «Атланта» подле вокзала, также завел с ней серьезный разговор. Дядя Генри был невысоким, пузатым и вспыльчивым стариком с румяным лицом и гривой седых волос; он совершенно не выносил женских слабостей и манерности. Именно по этой причине он почти не общался со своей сестрой, мисс Питтипэт. Будучи полными противоположностями по складу характера с самого детства, они окончательно разошлись во взглядах, когда Генри возмутился тем, как сестра воспитала Чарльза, превратив, по его словам, сына солдата в сущего размазню.

Много лет назад он нанес ей столь глубокое оскорбление, что с тех пор мисс Питти поминала брата не иначе как благоговейным шепотом, с такой опаской, что незнакомец мог бы принять почтенного старого адвоката за закоренелого злодея. Причиной раздора послужило желание Питти изъять пятьсот долларов из своего капитала, которым распоряжался Генри, дабы вложить их в некую призрачную золотую жилу. Брат наотрез отказал ей, в сердцах бросив, что у нее ума не больше, чем у майского жука, и что его начинает подташнивать уже через пять минут общения с ней. С той поры она виделась с ним лишь по делу лишь раз в месяц, когда дядя Питер отвозил ее в контору за деньгами на хозяйство. После этих кратких свиданий Питти неизменно проводила остаток дня в постели, спасаясь слезами и нюхательной солью. Мелани и Чарльз не раз предлагали избавить ее от этого бремени, но Питти всякий раз упрямо поджимала свои по-детски пухлые губы и отказывалась. Генри – ее крест, и она обязана нести его до конца. Глядя на это, племянники могли лишь догадываться, что в глубине души тетушка находит тайное удовольствие в этом ежемесячном потрясении – единственном ярком событии в ее защищенной от всех бурь жизни.

Дядя Генри сразу проникся симпатией к Скарлетт, разглядев в ней, за всей шелухой девичьего кокетства, крупицы истинного здравомыслия. Как опекун наследства Чарльза, он открыл Скарлетт, что она теперь весьма состоятельная дама: муж оставил ей не только долю в доме тетушки, но и земли, и городскую недвижимость. Лавки и склады у железной дороги, входившие в наследство, с началом войны взлетели в цене троекратно. Именно тогда, знакомя ее с делами, дядя Генри и настоял на ее переезде в Атланту на постоянное жительство.