Маргарет Митчелл – Унесённые ветром (страница 17)
– Мисс Эллен, сперва вы отведаете ужина, а уж после станете молиться.
– Благодарю, Мамушка, но я совсем не голодна.
– Я сама подам вам на стол, и вы всё съедите, – отрезала Мамушка, и лоб её прорезали гневные складки; она решительно зашагала по коридору в сторону кухни. – Порк! – зычно крикнула она. – Вели Куки развести огонь. Мисс Эллен вернулась.
Пока половицы содрогались под её тяжелой поступью, ворчание, начатое еще в прихожей, становилось всё громче, пока не зазвучало вполне отчетливо для всех присутствующих.
– Я сотню раз твердила: не жди добра от этой белой швали – всё без толку. Нет на свете существ ленивее и неблагодарнее этого беспутного отребья. И мисс Эллен ни к чему так надрываться, ходя к людям, которые, стоило бы им хоть грош, имели бы собственных негров, чтобы за ними приглядывать. А я говорила…
Голос её постепенно затих вдали: она свернула в длинный крытый переход, ведший к кухне. У Мамушки был свой излюбленный способ давать хозяевам понять, что именно она думает по любому поводу. Она отлично сознавала, что людям высокого положения не подобает обращать внимания на речи служанки, когда та просто бормочет себе под нос. И знала, что ради сохранения собственного достоинства они обязаны пропускать мимо ушей каждое её слово, даже если она стоит в соседней комнате и едва не кричит. Это избавляло её от выговоров и одновременно не оставляло ни у кого сомнений в её суждениях.
В комнату вошел Порк с тарелкой, приборами и салфеткой. За ним по пятам следовал десятилетний негритенок Джек, на ходу застегивавший одной рукой белую льняную курточку, а в другой сжимавший мухобойку из газетных полосок, прикрепленных к длинной тростинке. У Эллен было изящное опахало из павлиньих перьев, но его извлекали на свет лишь в особо торжественных случаях, да и то после домашних препирательств, поскольку Порк, Куки и Мамушка свято верили, что павлиньи перья навлекают беду.
Эллен опустилась в кресло, которое заботливо отодвинул Джеральд, и на неё тотчас обрушился многоголосый хор.
– Мама, кружево на моем новом бальном платье совсем оборвалось, а я так хочу надеть его завтра в «Двенадцать дубов». Пожалуйста, почините его!
– Мама, новое платье Скарлетт куда наряднее моего, а я в розовом выгляжу сущим пугалом. Отчего она не может надеть моё розовое, а мне отдать свое зеленое? Ведь ей розовый цвет тоже к лицу.
– Мама, неужели мне нельзя остаться завтра на бал? Мне ведь уже тринадцать…
– Миссис О’Хара, вы только представьте… Тише вы, девчонки, не то я вас хлыстом угощу! Кейд Калверт был нынче в Атланте и сказывает… да замолчите вы, дайте мне хоть слово вставить! Сказывает, что там всё вверх дном, только и слышно, что о войне, о маневрах да о сборах ополчения. А из Чарлстона вести такие, что они более не намерены сносить оскорбления от янки.
Усталые губы Эллен тронула улыбка при этом шуме, и первым делом, как и полагается доброй супруге, она обратилась к мужу.
– Если почтенные жители Чарлстона чувствуют именно так, то я не сомневаюсь, что вскоре и мы все преисполнимся тех же чувств, – проговорила она, ибо глубоко верила, что за вычетом Саванны почти вся благородная кровь этого края сосредоточена именно в портовом Чарлстоне – убеждение, которое в полной мере разделяли и сами чарлстонцы.
– Нет, Карин, только в будущем году, милая. Тогда ты сможешь засиживаться на балах и носить взрослые наряды, и как же я буду рада видеть мои маленькие розовые щечки такими нарядными! Не хмурься, дорогая. На пикник ты поедешь, помни об этом, и можешь оставаться до самого ужина, но на бал – только с четырнадцати лет.
– Дай мне свое платье, Скарлетт. Я прихвачу кружево после молитвы.
– Сьюлин, мне не нравится твой тон, дитя мое. Твое розовое платье прелестно и удивительно подходит к твоему цвету кожи, точно так же как зеленое – Скарлетт. Но завтра вечером ты можешь надеть мое гранатовое ожерелье.
Сьюлин, стоявшая за спиной матери, торжествующе сморщила нос, глядя на Скарлетт: та сама намеревалась выпросить украшение. Скарлетт в ответ показала ей кончик языка. Сьюлин была невыносимой сестрой со своим вечным нытьем и себялюбием, и не будь сдерживающего влияния Эллен, Скарлетт не раз бы просто-напросто оттаскала её за уши.
– Ну же, мистер О’Хара, расскажите поподробнее, что мистер Калверт слышал о Чарлстоне, – попросила Эллен.
Скарлетт знала: мать вовсе не питает интереса ни к войне, ни к политике, полагая их делами сугубо мужскими, в которых ни одна истинная леди не может смыслить глубоко. Но Джеральду доставляло истинное удовольствие делиться своими воззрениями, а Эллен неизменно заботилась о его душевном довольстве.
Пока Джеральд вновь пустился в рассуждения, Мамушка поставила перед госпожой тарелку: золотистые бисквиты, сочный кусок жареной куриной грудки и желтый батат, дышащий паром и истекающий растопленным маслом. Мамушка чувствительно ущипнула маленького Джека, и тот немедля принялся за дело: мерно водить газетной мухобойкой взад и вперед за спиной Эллен. Мамушка стояла подле стола и ревностно следила за каждым куском, отправлявшимся в рот госпожи, точно готовая в случае малейшего промедления сама кормить её с ложки. Эллен ела прилежно, но Скарлетт видела: она слишком измождена, чтобы чувствовать вкус пищи. Лишь неумолимый взгляд Мамушки заставлял её продолжать трапезу.
Когда тарелка опустела, а Джеральд добрался лишь до середины своих обличений в адрес вороватых янки, кои спят и видят, как бы освободить негров, не заплатив при этом ни цента выкупа, Эллен поднялась.
– Начнем молиться? – неохотно осведомился он.
– Да. Уже так поздно… право же, часы пробили десять, – ответила она под мерное жестяное тиканье, отмечавшее час. – Карин давно пора быть в постели. Лампу, пожалуйста, Порк. И мой молитвенник, Мамушка.
Подстегнутый хриплым шепотом Мамушки, Джек отставил мухобойку в угол и унес посуду, а Мамушка принялась шарить в ящике буфета в поисках затрепанной книги Эллен. Порк на цыпочках подошел к цепочке, потянул за кольцо и медленно опустил лампу так, чтобы яркий свет залил стол, оставив потолок в глубокой тени. Эллен расправила юбки и опустилась на колени, положив перед собой раскрытый молитвенник и сложив на нем руки. Подле неё встал на колени Джеральд, а Скарлетт и Сьюлин заняли привычные места по другую сторону стола, предусмотрительно подстелив под колени слои широких нижних юбок, дабы не так чувствовать жесткость пола. Карин, невысокая для своих лет, у стола помещалась неудобно, а потому обычно молилась перед стулом, опершись локтями о сиденье. Эта поза ей полюбилась, ибо она почти неизменно засыпала во время службы, а в таком положении мать этого не замечала.
Домашние слуги, шурша одеждами и шаркая босыми ногами, потянулись в холл и опустились на колени у дверного проема: Мамушка – с тяжким стоном, Порк – прямой и застывший, точно шомпол, горничные Роза и Тина, чьи яркие ситцевые платья пышными волнами легли на пол, долговязая желтокожая Куки в белоснежном тюрбане и засыпающий на ходу Джек, старавшийся держаться подальше от тяжелой руки Мамушки. Их темные глаза мерцали в ожидании: общая молитва с белыми господами была для них одним из главных событий дня. Древние, торжественные слова литании с их причудливыми восточными образами значили для негров немного, но пробуждали в душах неясный и важный отклик; они мерно раскачивались всем телом, когда хором пели ответы: «Господи, помилуй нас», «Христе, помилуй нас».
Эллен закрыла глаза и начала молитву; её голос то возвышался, то затихал, баюкая и даруя покой. Головы склонились в круге теплого желтого света, пока она благодарила Создателя за здравие и благополучие дома, семьи и слуг.
Завершив молитвы обо всех, кто жил под кровом Тары, помянув своего отца, мать, сестер, троих угасших младенцев и «все бедные души в Чистилище», Эллен взяла в свои тонкие пальцы белые четки и начала Розарий. И тогда, подобно вздоху мягкого ветра, воедино слились голоса белых и черных:
– Святая Мария, Матерь Божия, молись о нас, грешных, ныне и в час смерти нашей.
Невзирая на сердечную муку и горечь сдерживаемых слез, на Скарлетт, как и всегда в этот час, снизошло глубокое чувство умиротворения. Утренняя боль и страх перед завтрашним днем отступили, уступив место робкой надежде. И не религиозный порыв принес ей это исцеление – вера её не заходила дальше слов. Всё заключалось в безмятежном лице её матери, обращенном к престолу Всевышнего, святых и ангелов с мольбой о благословении для тех, кого она любила. Скарлетт не сомневалась: когда Эллен обращается за помощью к Небесам, Небеса не могут оставаться глухи к ее мольбам.
Эллен закончила, и Джеральд, который к началу молитвы никогда не мог отыскать свои четки, принялся украдкой отсчитывать десяток на пальцах. Пока его голос монотонно гудел под сводами столовой, мысли Скарлетт, вопреки её воле, снова умчались вдаль. Она знала, что должна бы приступить к испытанию совести – Эллен неустанно твердила дочерям, что в конце каждого дня долг христианина – тщательно разобрать свои прегрешения, покаяться в них и просить сил более их не повторять. Но Скарлетт испытывала не совесть, а свое израненное сердце.
Она уронила голову на сложенные руки, чтобы мать не разглядела её лица, и мысли её вновь горестно обратились к Эшли. Как может он взять в жены Мелани, если в действительности любит её, Скарлетт? Как может он знать, как сильно она предана ему, и всё же сознательно разбивать ей сердце?