Маргарет Митчелл – Унесённые ветром (страница 19)

Она гордо вскинула подбородок, и её светлые глаза, осененные черными ресницами, сверкнули в лунном сиянии. Эллен не открыла ей простой истины, что желать и получать – вовсе не одно и то же; жизнь еще не успела преподать ей урок, что победа не всегда сопутствует тем, кто идет напролом. Она лежала в серебристом полумраке, ощущая прилив небывалой отваги, и строила те самые планы, которые только и может строить шестнадцатилетняя девчонка, когда мир вокруг так прекрасен, что поражение кажется немыслимым, а нарядное платье и нежный цвет лица – оружием, способным сокрушить саму судьбу.

Глава пятая

Пробило десять часов утра. Для апреля день выдался на редкость погожим, и золотое сияние широким потоком вливалось в комнату Скарлетт сквозь голубые занавески. Кремовые стены светились, красное дерево мебели отливало глубоким винным блеском, а пол сверкал так, словно был сделан из стекла, – всюду, за исключением тех мест, где лежали пестрые домотканые коврики.

В воздухе уже вовсю веяло летом, тем первым дыханием зноя, когда весеннее цветение начинает неохотно отступать перед палящим солнцем. В комнату проникало мягкое, ласковое тепло, напоенное густыми ароматами: в нем смешивались запахи множества цветов, свежей листвы и влажной, недавно вскопанной красной земли. Из окна Скарлетт видела яркие шеренги нарциссов, окаймлявших усыпанную гравием аллею, и золотистые кусты жасмина, чьи цветущие ветви покорно расстилались по земле, напоминая пышные кринолины. Пересмешники и сойки, не прекращавшие вечную вражду из-за магнолии под её окном, отчаянно бранились: сойки – резко и злобно, пересмешники – певуче и жалобно.

В такое лучезарное утро Скарлетт обычно не могла устоять перед искушением: она любила облокотиться на широкий подоконник и жадно впитывать звуки и запахи Тары. Однако сегодня она не замечала ни солнца, ни лазурного небосвода – разве что мельком подумала: «Слава Богу, обошлось без дождя». На кровати, в большой картонной коробке, уже лежало яблочно-зеленое бальное платье из муарового шелка, украшенное гирляндами кремовых кружев. Оно было полностью готово к отправке в «Двенадцать дубов», где Скарлетт предстояло облачиться в него перед началом танцев, но теперь она лишь равнодушно скользнула по нему взглядом. Если её замысел увенчается успехом, вечером этот наряд ей вовсе не понадобится. Задолго до первого вальса она и Эшли будут уже на пути в Джонсборо, чтобы обвенчаться. Вопрос был в другом: что надеть сейчас, на пикник?

Какое платье выгоднее всего подчеркнет её прелести и сделает её совершенно неотразимой в глазах Эшли? С восьми часов утра она мерила и отвергала один наряд за другим; теперь же она стояла посреди комнаты, раздосадованная и растерянная, в одних кружевных панталонах, полотняном лифе и трех пышных нижних юбках. Отвергнутые платья живописными грудами цвета и лент лежали повсюду: на полу, на кровати, на стульях.

Розовое платье с длинным нежным поясом было ей очень к лицу, но Скарлетт надевала его прошлым летом, когда Мелани гостила в «Двенадцати дубах». Та, конечно же, запомнила наряд и, вполне вероятно, не упустит случая язвительно об этом упомянуть. Черное бомбазиновое платье с пышными рукавами и воротником «принцесса» великолепно оттеняло белизну кожи, но всё же придавало ей слишком уж степенный вид. Скарлетт с тревогой вглядывалась в зеркало, в свое юное лицо, точно опасаясь обнаружить там морщины. Нет, нельзя казаться взрослой и рассудительной рядом с хрупкой Мелани. Лиловый муслин в полоску был чудесен, с богатой отделкой из кружева по подолу, но этот цвет ей никогда не шел. Он бы превосходно подошел Карин с её тонким профилем и мечтательным выражением лица, но Скарлетт казалось, что в нем она сама выглядит школьницей. А на фоне уравновешенной Мелани производить впечатление ребенка было никак нельзя. Зеленая клетчатая тафта, украшенная каскадом воланов, обшитых бархатной лентой, была, пожалуй, самым выигрышным вариантом – Скарлетт любила это платье больше всех, ведь в нем её глаза становились темно-изумрудными. Однако на лифе отчетливо виднелось жирное пятно. Разумеется, его можно было прикрыть брошью, но что, если у Мелани слишком острый глаз? Оставались лишь пестрые хлопковые платьица, казавшиеся Скарлетт чересчур простыми для такого торжества, бальные туалеты и тот самый зеленый муслин в цветочек, в котором она была вчера. Но это было дневное платье. Для пикника оно подходило слабо: у него были лишь крошечные рукава-фонарики, а вырез был почти таким же глубоким, как у вечернего наряда. И всё же иного выхода не было – придется надеть его. В конце концов, она не видела причин стыдиться своих плеч, рук и груди, даже если по этикету и не полагалось обнажать их так рано.

Разглядывая себя в профиль перед зеркалом, Скарлетт пришла к выводу, что её фигура безупречна. Шея была, быть может, несколько коротковата, но отличалась приятной округлостью, а руки казались полными и соблазнительными. Грудь, высоко поднятая корсетом, выглядела просто прелестно. Ей никогда не приходилось, подобно многим сверстницам, подкладывать в лиф шелковые рюши, чтобы придать формам желаемую полноту. Она радовалась, что унаследовала от Эллен изящные белые кисти и крошечные ступни, и лишь сожалела, что не пошла в мать ростом; впрочем, и свой рост она находила вполне удачным. Какая досада, что не принято показывать ноги, – подумала она, приподнимая юбки и с тайным удовольствием разглядывая стройные, аккуратные лодыжки под панталонами. Ноги у неё были и впрямь хороши, это признавали даже подруги по академии. А уж что до талии… ни в Фейетвилле, ни в Джонсборо, ни во всем округе не нашлось бы девушки, чья талия была бы тоньше её собственной.

Мысль о талии вернула её к насущным делам. Зеленый муслин был сшит на семнадцатидюймовый обхват, а Мамушка затянула её в восемнадцатидюймовый бомбазин. Стало быть, нужно затянуться еще сильнее. Скарлетт распахнула дверь и, услышав тяжелые шаги Мамушки внизу, нетерпеливо прикрикнула на неё. Она знала, что может позволить себе повысить голос, пока Эллен занята в коптильне, выдавая провизию.

– Кое-кто, видать, воображает, будто у меня крылья выросли, – проворчала Мамушка, тяжко поднимаясь по ступеням.

Она вошла в комнату, запыхавшись, с тем видом человека, который готов к сражению и даже предвкушает его с неким удовольствием. В её мощных руках был поднос, над которым клубился пар: два крупных ямса в масле, стопка гречневых оладий, плавающих в сиропе, и внушительный кусок ветчины в соусе. Едва завидев это подношение, Скарлетт из раздражения перешла в состояние ярой воинственности. Увлекшись примеркой, она позабыла о незыблемом правиле Мамушки: перед любым празднеством дочерей О’Хара следовало накормить дома до отвала, дабы в гостях они не притронулись ни к единому кусочку.

– И не надейся. Я не стану это есть. Можешь нести всё обратно на кухню.

Мамушка поставила поднос на стол и воинственно уперла руки в бока.

– Нет уж, будете! Я не позволю повториться тому, что вышло на прошлом пикнике, когда я сама слегла от тех потрохов и не смогла вовремя подать вам поднос. Вы съедите всё до последней крошки.

– И не подумаю! Подойди лучше и затяни меня потуже, мы и так уже опаздываем. Я слышала, как к крыльцу подали экипаж.

Голос Мамушки сменился на вкрадчивый и уговаривающий.

– Ну же, мисс Скарлетт, будьте паинькой, отведайте хоть малость. Мисс Карин и мисс Сьюлин уже всё свое съели.

– Еще бы, – презрительно фыркнула Скарлетт. – У них духу не больше, чем у крольчат. А я не стану! С меня довольно этих подносов. Я отлично помню, как однажды послушалась тебя, а у Калвертов подали мороженое из настоящего льда, который везли из самой Саванны, и я смогла проглотить лишь ложечку. Сегодня я намерена веселиться и есть столько, сколько моей душе угодно.

От подобной дерзкой ереси брови Мамушки сошлись на переносице. В её сознании границы между тем, что дозволено барышне, и тем, что запретно, были прочерчены столь же резко, как грань между черным и белым; никакой середины она не признавала. Сьюлин и Карин были в её руках точно мягкая глина, они почтительно внимали её поучениям. Но Скарлетт то и дело приходилось вдалбливать, что большинство её природных порывов решительно не подобают леди. Победы над Скарлетт давались Мамушке с трудом и достигались лишь той хитростью, что недоступна белому уму.

– Если вам безразлично, что станут болтать про нашу семью, то мне – нет, – прогудела она. – Я не буду сидеть сложа руки и слушать, как на празднике станут шушукаться, будто вас не учили обхождению. Я вам сотню раз толковала: истинную леди сразу видно по тому, как мало она ест. И я не допущу, чтобы вы у мистера Уилкса набрасывались на еду, точно полевая девка или голодная свинья.

– Но ведь мама же – леди, а она ест в гостях, – возразила Скарлетт.

– Вот выйдете замуж, тогда и будете есть, – отрезала Мамушка. – Когда мисс Эллен была в вашем возрасте, она в гостях и крошки в рот не брала. И тетушка Полина, и тетушка Юлали – тоже. И все они, заметьте, вышли замуж. А барышни, что много едят, чаще всего так и кукуют в старых девах.

– Не верю. На том пикнике, когда ты захворала и я не стала есть заранее, Эшли Уилкс признался мне, что ему нравится видеть у девушки здоровый аппетит.