Маргарет Митчелл – Унесенные ветром. Том 1 (страница 6)

«Конечно, папа поймет, верно ли то, что мне рассказали, – думала Скарлетт. – Даже если он сегодня ничего об этом не слышал, то мог заметить что-то, ощутить волнение в доме… Вот бы мне поговорить с ним вдвоем, до ужина, я бы все и выяснила… что это просто очередная дурацкая шутка двойняшек».

Джералду пора было возвращаться, и если она хочет увидеть его раньше всех, то ей ничего не остается, кроме как встречать его там, где подъездная аллея выходит на дорогу. Она проворно спустилась по парадной лестнице, оглянувшись на верхние окна, чтобы увериться, что Мамми не наблюдает за ее бегством. Не высмотрев нигде широкого черного лица, увенчанного белейшим тюрбаном и неодобрительно хмурящего брови, она подхватила свои зеленые, в цветочек, юбки и кинулась на аллею со всех ног, сверкая новыми туфельками с лентами.

Темные кедры смыкались наверху аркой, превращая длинную аллею в сумрачный тоннель. Оказавшись под сплетением ветвей, она поняла, что можно больше не бояться быть замеченной из окон дома, и немного замедлила шаг. Она запыхалась – в таком тугом корсете не очень-то разбежишься, – но ноги сами несли ее вперед. Вскоре она выбралась из-под деревьев на дорогу, однако и здесь останавливаться не стала, пока не обогнула кустарник, за которым дом уж был совсем не виден.

Еле переводя дух, вся пылая, Скарлетт присела на пень ждать отца. Ему давно пора было вернуться, но даже хорошо, что он запаздывает: ей нужно время, чтобы прийти в себя, успокоиться и не дать ему ничего заподозрить. Каждую минуту ожидала она услышать стук копыт и увидеть, как отец на полном скаку взлетает на холм; он иначе и не умеет, вечно у него все с головоломной скоростью. Но минуты бежали, а Джералд не появлялся. Она вглядывалась в дорогу, и боль опять начинала терзать душу.

«Нет, нет, не может такого быть! – твердила себе Скарлетт. – И почему же папа все не едет?» Она проследила глазами извилистую дорогу, темно-красную после утреннего дождя; видно было, как эта кровавая полоса стекает с холма и теряется в болотных зарослях. Скарлетт представила себе, как петляет дорога среди кочек, а потом, подальше, поднимается на следующий холм, к «Двенадцати дубам», к прекрасному дому с белыми колоннами. Подобно греческому храму, он короной возвышается над округой. Дом, где живет Эшли. Она вся сосредоточилась на дороге – дороге к Эшли, и сердце забилось чаще. Недоумение, растерянность, ощущение катастрофы, давившие на нее с того момента, когда противные мальчишки Тарлтоны пересказали ей эту сплетню, теперь притаились в глубине души, а на их место потихоньку пробирался жар, владевший ею вот уже два года.

Странно даже подумать, что было время, когда Эшли вовсе не казался ей привлекательным. В дни детства она видела его, он приезжал, уезжал, и Скарлетт не вспоминала о нем. А два года назад, в тот день, когда Эшли, недавно вернувшийся из трехлетнего путешествия по Европе, явился к ним засвидетельствовать почтение, – в тот день она полюбила его. Все случилось очень просто.

Она была на передней веранде, а он скакал по длинной аллее. Он был в сером фланелевом костюме, широкий черный галстук составлял великолепный контраст с сорочкой в складочку. Она и сейчас помнит каждую деталь: и как сверкали сапоги, и камею с головой Медузы в галстучной булавке, и широкополую шляпу, оказавшуюся в руке в тот же миг, как он увидел Скарлетт. Он подъехал, спешился, бросил негритенку поводья и встал перед крыльцом, восхищенно подняв на нее томный взгляд своих мерцающих серых глаз. Яркое солнце играло на белокурых волосах, превращая их в серебристый нимб. «Вот ты и выросла, Скарлетт», – сказал он и, легко взбежав по ступенькам, поцеловал ей руку. А голос-то, голос! Ей не забыть, как подпрыгнуло сердце, когда она его услышала – словно в первый раз! – этот тягучий, полнозвучный, как музыка, голос… B ту же секунду ее потянуло к нему, он сделался нужен ей, она захотела его получить, как хотела, например, есть, или верховую лошадь, или спать в мягкой постели.

И целых два года он всюду бывал с ней – на балах, на пикниках, на гуляньях, на рыбалке – пусть и не так часто, как близнецы Тарлтоны, и не так неотступно, как младшие Фонтейны, однако не проходило недели, чтобы он не заглянул в «Тару».

Правда, Эшли не проявлял открыто любви к ней, и в спокойных серых его глазах никогда не загорался тот жаркий огонь, который Скарлетт прекрасно чувствовала в других мужчинах. И все же – все же она знала: он ее любит. Она не могла ошибиться. Так говорил ей инстинкт – вещь куда более сильная, чем рассудок или знание, рожденное опытом. Очень часто она с удивлением замечала, что в устремленном на нее взгляде нет обычной ленивой сонливости, наоборот – настойчивость, жажда и отчего-то грусть. Она ломала голову: ведь ясно же, что он ее любит, тогда почему бы так и не сказать? Непостижимо. Впрочем, в нем много было такого, чего она не могла постичь.

Он всегда учтив и любезен, но при этом словно где-то далеко, словно чем-то от тебя отгорожен. О чем он думает, не мог сказать никто, и уж менее всех Скарлетт. В краю, где каждый привык говорить именно то, что думает, и сразу, как только подумает, такая замкнутость раздражала. В обычных увлечениях молодых людей своего круга – в охоте, танцах, в картах, в политике – он не отставал от других, а в верховой езде так и превосходил; но в отличие от всех остальных никогда не считал эти милые занятия целью жизни. А в своем интересе к книгам и музыке, в тяге к стихотворству Эшли вообще был одинок.

О-о, ну почему, почему он? Красивый блондин, такой учтиво-отчужденный, такой безумно нудный с вечными своими разговорами о Европе, о книгах, музыке, о поэзии и прочих материях, абсолютно ей неинтересных, – чем он все же столь привлекателен для нее? Ночь за ночью, посидев с ним в сумерках на веранде, Скарлетт потом часами металась по комнате, не в силах спать, и утешала себя только тем, что в следующий раз, прямо вот в следующий раз он сделает ей предложение. Обязательно. Но следующий раз приходил и уходил, а в результате ничего – ничего кроме того, что снедавшая ее лихорадка трепала ее еще яростней.

Она любила его, она желала получить его – и совершенно его не понимала. У нее все было просто и естественно – как ветры, дующие над «Тарой», как желтая река, омывающая подножие холма. До конца дней своих она сохранит эту неспособность понимать хитросплетения и сложности. А тут впервые в жизни она столкнулась с натурой именно сложной и неординарной.

Потому что у Эшли в роду мужчины привыкли проводить досуг в размышлении, а не в действии и предаваться красочным снам воображения, нимало не похожим на явь. Эшли жил в своем уединенном, сокрытом от всех мире, куда более чудесном, чем Джорджия, и с большой неохотой возвращался к реальности. Он смотрел на людей без неприязни, но и без любви; смотрел на жизнь не упиваясь ею и не печалясь. И весь окружающий мир, и свое место в нем он принимал как данность; однако, пожав плечами, уходил опять в себя – в книги, в музыку, в свою собственную вселенную.

И чем сумел он так захватить Скарлетт, когда душа его была чужда ей, она не знала. Сама его загадочность возбуждала ненасытное ее любопытство – как дверь без замка и ключей. И то, чего она не понимала в нем, лишь усиливало ее любовь, а от его странной, сдержанной манеры ухаживать только росла ее решимость заполучить его в собственность. В один прекрасный день он сделает ей предложение. В этом она была уверена – юная, избалованная, незнакомая со словом «поражение». И вдруг, как удар грома, – жуткое известие: Эшли женится на Мелани Гамильтон! Нет, нет, невозможно!

Да ведь всего на прошлой неделе, когда они возвращались в потемках с Дальних холмов, он почти решился: «Скарлетт, мне нужно сказать тебе что-то важное, но я не знаю как». Она скромно потупила глаза, а сердце заколотилось от дикой радости: вот он, счастливый миг! Но Эшли сказал: «Не теперь. Мы почти дома, времени нет. О, Скарлетт, ну что я за трус!» – и, дав шпоры, погнал лошадь наверх, к «Таре».

Скарлетт тогда чуть не умерла от счастья, но сейчас, сидя на пеньке, покрутила в уме эти слова и внезапно увидела в них совсем иной, пугающий смысл. А что, если он собирался сообщить ей о своей помолвке?

О, хоть бы папа поскорей приехал! Она не выдержит больше ни минуты в таком подвешенном состоянии. Скарлетт опять вгляделась нетерпеливо в петли дороги и в который раз была разочарована.

Солнце уже ушло за горизонт, багровый край неба стал ярко-розовым, а наверху, над головой пронзительная лазурь истончалась и проступали оттенки голубовато-зеленого, похожего на яйцо реполова. Несказанный покой предвечерних сумерек опускался на округу. Из низин наползала дымка тумана; свежие борозды и лента дороги утрачивали свое завораживающее кровавое свечение, стало ясно – это обычная бурая земля. Через дорогу, на выгоне, мирно стояли, подняв морды над жердями ограды, коровы, лошади и мулы; они ждали, когда их проводят в стойла и зададут вечернюю порцию корма. Им не нравилась темная тень густых кустов у ручья, они поводили ушами в сторону Скарлетт, чувствуя присутствие человека и словно бы надеясь на него.

Высокие сосны речной долины, совсем недавно еще такие приветливо-зеленые в солнечном сиянии, казались теперь, в неверном свете сумерек, черными великанами, стоящими непроницаемой шеренгой на страже желтых вод. На холме за рекой белые трубы дома Уилксов постепенно терялись среди могучих дубов, и только отдаленные точки огней, зажженных к ужину, показывали, что там есть жилье.