Маргарет Митчелл – Унесенные ветром. Том 1 (страница 5)

Эскадрон собирался дважды в неделю в Джонсборо – устраивать учения и молиться, чтобы началась война. Те, у кого уже были лошади, выполняли в поле позади здания суда так называемые кавалерийские маневры, взбивая тучи пыли, перекликаясь нарочито грубыми голосами и размахивая шпагами времен Войны за независимость, снятыми со стен гостиных. Безлошадники сидели пока на бровке перед лавкой Булларда, жуя табак и обсуждая слухи. А не то состязались в стрельбе. Вот уж чему южан учить не требовалось: мальчики здесь, можно сказать, хватались за оружие, едва появившись на свет, а потом всю жизнь проводили на охоте и, естественно, становились в этом деле отменными мастерами.

И какого только оружия не увидишь на сборах! Длинноствольные охотничьи ружья, которые были новыми во времена первопроходцев, переваливших Аллеганские горы; древние пищали, заряжаемые с дула и положившие немало индейцев в пору обживания Джорджии; кавалерийские седельные пистолеты, бывшие в ходу на войне с семинолами в 1812-м; щегольские дуэльные пистолеты с серебряными рукоятками и новенькие винтовки английской работы с блестящими деревянными ложами – что угодно можно было сыскать в особняках и в хижинах, и все это члены Эскадрона привозили с собой на сборы.

А заканчивались учения обычно в салунах Джонсборо, где по вечерам разгорались такие сражения, что офицеры боялись – для янки ничего не останется. Вот как раз на такой попойке Стюарт выстрелил в Кейда, а Тони Фонтейн – в Брента. Когда отряд только создавался, близнецы находились дома по случаю отчисления из очередного университета – Виргинского – и с большим энтузиазмом вступили в Эскадрон. Но после эпизода со стрельбой и ранением матушка отправила их в университет штата, с наказом там и жить. Они очень тосковали по горячке этих сборов, считая образование помехой в жизни и стремясь только к одному – скакать верхом, дико вопить и стрелять в компании с друзьями.

– Хорошо, давай срежем напрямую к Эйблу, – предложил Брент. – Можно вброд через реку у мистера О’Хара и через фонтейновские пастбища. Мигом там будем!

– А поесть-то нам будет нечего, опоссум да зелень, – вмешался Джимс.

– Не нам, а тебе, – засмеялся Стюарт. – Потому что ты сейчас поедешь домой и скажешь нашей матушке, чтобы не ждала нас к ужину.

– Я-а? Не, не поеду! – всполошился Джимс. – Мне, что ль, одному подставлять зад за то, что вы натворили? Первым делом миссис Битрис с меня спросит, как я дозволил, чтоб вас всех опять вышибли из верситета. Потом – почему не доставил вас домой, ей на расправу. И посмотрит на меня, как утка на майского жука. Ясное дело, я один и буду во всем виноват. Если вы не берете меня к миста Уинда, я уж лучше залягу в лесу на всю ночь. Вот бы меня забрал патруль. Все легче, чем миссис Битрис, когда не в духе!

Братья негодующе посмотрели на решительного черного парня.

– А ведь у него хватит дурости попасться патрулю. Потом мама еще неделю будет нас за это пилить. Нет, честно, от черных больше неприятностей. Иногда я думаю, аболиционисты неплохо соображают.

– Все равно нехорошо подставлять Джимса, когда самим неохота. Придется и его с собой тащить. Но смотри же ты, бесстыжая черная образина, попробуй только чваниться перед неграми Уиндера! Что мы едим жареных цыплят и ветчину, а у них одни кролики и опоссумы. Я тогда… я маме расскажу. И мы тебя не возьмем на войну.

– Чваниться? Чтобы я да чванился перед этими жалкими ниггерами?! Ну нет, маса, у меня манеры получше. Зря, что ли, миссис Битрис учила меня манерам заодно с вами?

– Учить-то учила, но не слишком это у нее хорошо получилось, со всеми нами троими. Ладно, поехали!

Стюарт сдал назад своего мощного гнедого коня, пришпорил и легко перелетел через изгородь на мягкую вспаханную землю Джералда О’Хара. Следом перескочил ограду конь Брента, а потом и Джимс послал свою лошадь, прильнув к ее шее и вцепившись в гриву. Джимс не любил препятствия, но случалось, брал и повыше, чтобы быть вровень с хозяевами.

И когда они уже скакали вниз с холма, через красные борозды, к еле видному в густых сумерках речному броду, Брент крикнул брату:

– Слушай, Стью! А ты все-таки не думаешь, что Скарлетт должна была пригласить нас к ужину?

– Всю дорогу над этим голову ломаю! – заорал в ответ Стюарт. – А как по-твоему, почему…

Глава 2

После того как братья, помахав шляпами, оставили Скарлетт стоять на крыльце «Тары» и стук копыт замер вдали, она как лунатик побрела опять к своему креслу и уселась в него, поджав под себя ногу. Она вся съежилась, словно от боли, а рот именно болел – потому что через силу был все время растянут в улыбке. Нельзя же, чтобы близнецы догадались о ее тайне. Сердце ее переполнялось горем, оно билось странными мелкими толчками, ладони заледенели, и физически давило ощущение катастрофы. На лице появились нестерпимая обида и недоумение; так избалованный ребенок, не знавший ни в чем отказа, в первый раз соприкасается с неприятной стороной жизни.

Чтобы Эшли женился на Мелани Гамильтон?! Да неправда же! Близнецы все напутали. Или разыгрывают ее по привычке. Ну не может, не может Эшли влюбиться в Мелани, и никто бы не смог – в эдакую мышь прибитую. С презрением Скарлетт вспомнила худую детскую фигуру Мелани и скучное личико сердечком, простенькое до обыденности, чуть не кухонное какое-то! Да Эшли и не видится с ней месяцами. С той вечеринки, что он устраивал в прошлом году у себя в «Двенадцати дубах», он всего-то раза два бывал в Атланте. Нет, не может быть, чтобы Эшли любил Мелани, потому что – и тут она нисколько не ошибается – он любит ее, Скарлетт! Она, и только она его истинная любовь – и она знает это!

Скарлетт услышала, как под тяжелой поступью Мамми задрожали полы в коридоре, и быстренько вытащила из-под себя ногу, стараясь придать своему облику благопристойную кротость. Мамми ничего не стоит заподозрить неладное. Она чувствует себя хозяйкой в семействе О’Хара, они все принадлежат ей, душой и телом, и у них нет от нее секретов. Достаточно даже намека на таинственность, чтобы она сделала стойку и пустилась по следу, как гончая. Скарлетт по опыту знала: если любопытство Мамми не удовлетворить немедленно, она впутает сюда и Эллен, а тогда придется выложить все матери или срочно придумать правдоподобную ложь.

Мамми возникла в дверях – громадная старуха с маленькими проницательными глазками мудрой слонихи. Чистокровная африканка, черная, лоснящаяся, посвятившая себя целиком, до последнего дыхания, семье О’Хара, она была главной опорой для Эллен, форменным мучением для трех ее дочерей и грозой для всех слуг в доме. Черная Мамми обладала кодексом жизненных правил и чувством достоинства – не ниже, чем у тех, чьей собственностью она являлась. Выросла она в спальне у матери Эллен – утонченной, невозмутимой, надменной француженки Соланж Робийяр, не прощавшей ни детям, ни слугам ни малейшего отступления от общепринятых правил приличия. Она ухаживала за маленькой Эллен, была для нее мамкой-нянькой, «мамми», как называли негритянок, приставленных к малышам, да так и осталась на всю жизнь Мамми, словно бы это ее имя и другого быть не должно. Когда Эллен вышла замуж, Мамми переехала вместе с ней. У Мамми всегда было так: кого любит, того и воспитывает в особой строгости. А поскольку теперь неимоверная ее любовь и гордость заключались в Скарлетт, то процесс строгого воспитания продолжался непрерывно.

– Разве джитмены отбыли? Как же вышло, что вы не попросили их остаться к ужину, а, мисс Скарлетт? А я велела Порку поставить еще две тарелки, для них. Где же ваши манеры?

– Ох, я так устала от этих бесконечных разговоров про войну, что не смогла бы вытерпеть их еще и за ужином. Особенно если папа присоединится и пойдет крик про мистера Линкольна.

– У вас манеры не лучше, чем у работников в поле. Такая, значит, награда нам с мисс Эллен за все труды. И почему это вы без шали? Вечерний воздух прохватит насквозь! Ведь говорю же и говорю: подцепите лихорадку, если будете вот так сидеть вечерами, а на плечах ничего. Марш в дом, мисс Скарлетт!

Старательно изображая безмятежность, Скарлетт отвернулась в сторону, довольная хотя бы тем, что в хлопотах о шали Мамми оставит пока без внимания ее лицо.

– Нет, мне хочется смотреть на закат. Очень красиво. А ты распорядись, пусть принесут мне шаль. Пожалуйста, Мамми, и я посижу тут до папиного приезда.

– У вас уж голос никак простуженный, – заметила подозрительная нянька.

– Ничего подобного, – нетерпеливо отмахнулась Скарлетт. – Тащи мою шаль.

Мамми затопала обратно в холл, и до Скарлетт донесся приглушенный голос: она звала служанку из верхних комнат.

– Эй ты, Роза! Кинь-ка мне сюда шаль для мисс Скарлетт! – И немного погодя уже громче: – Бесстыжая черномазая! Где ты, Роза? Никогда ее нет, и толку от нее никакого… Придется лезть самой, ох-хо-хох…

В доме застонали ступеньки, и Скарлетт осторожно встала. Мамми сейчас вернется и опять примется читать ей лекцию о законах гостеприимства и как нехорошо их нарушать, а Скарлетт не чувствовала в себе сил выслушивать новую нотацию по столь ничтожному поводу. У нее сердце разбито! Она помедлила, прикидывая, где бы спрятаться, пусть хоть боль в груди поутихнет, и тут ее осенила неожиданная мысль, принесшая с собой лучик надежды. Отец ее сегодня поехал в «Двенадцать дубов», к Уилксам, с предложением выкупить у них Дилси, жену своего слуги Порка. Дилси была там главная над женской прислугой и вдобавок умела принимать роды. Полгода назад Порк на ней женился и с тех пор денно и нощно донимал хозяина просьбами купить Дилси, чтобы они могли жить на одной плантации. Сегодня у Джералда терпение истощилось, и после обеда он пустился в дорогу.